Правдивые сказки

Настоящего Индейца

Золотые псы

Лают, лают русские рыжие псы: горизонт никогда не насытит собачьего их аппетита. В Барнауле – вечность ноль-ноль, и слишком точны часы где-то в бюргерской Йене (Тюрингия—детство — мы квиты).

Афродита моя, ты зачем приласкала псов-псов? Афродита моя, лучше к своим иди ты! Там, куда ты придёшь, не закроют небо на золотой засов, там тебя зацелуют эллинские бандиты. Горе тому, кто спит, как ты, не закрывая глаз – карих, зелёных, серых, бесцветных, синих. Афродита моя, ступай, но у нас в России это не просьба, милая, это приказ. Афродита-Афродита сеет слёзы через сито, сито огроменное, сито не разменное! Не дразни ты её, детка, помнишь Божию коровку: улетит она на небко, по добру да по здоровку. Афродита дразнит псов, матушка, посмотри: её лицо в шерсти всё. Погляди: её рука чёрная, а и пальцев-то на ней шестью семь. А и ноги Афродиты и впрямь до ушей, а и крылья Афродиты пугать малышей. Ай, гони её взашей, больно уж ужасна, а не то её Кащей отымеет страстно. И родит она клеща, и родит собаку... Афродиточка, прощай!

Как он горько плакал... Он — их хозяин. Он — их собачий бог. А они ходили за ним, пасти свои до земли раззявя. А они согревали ему преледяной порог. А они говорили с ним на своём языке животном. Он был зол и силён, и спирту любит поддать. В Барнауле вечером скука, поверь, до зевоты, и от спирта ни пользы нет, ни вреда. А они говорили с ним с большущей такой охотой, все как есть — и суки рыжие, и кобели; все тянули одну, как шлейка, сибирскую ноту — У-у-у-у-у-у... — и топтал их слепой хозяин маки да ковыли. Горизонт. Горазд. Горе. Гораций. Горец. (Подыскать слова — так ли уж трудно?) Гол! Как сокол? — ты закончишь. Хозяин их был подкован: он играл в футбол и говорил: «Прикол». Но вкатило солнце однажды свои колёса, да такие тяжёлые, как твой семейный склеп-склеп! И глаза его сделались, как небеса, холодны и белёсы, и созвучно собаки лаяли: «Бог — а ослеп-ослеп!»

«Без глаз — не без ног», — как-то сказал мне путник. Он был зол и силён, а глазами вертел, как бог. С ним целовались мы целые сутки, как будто не целоваться кто-то из нас не мог. Каждый из нас в тюр-Тюрингии и в бар-Барнауле ел конфетюр из смородины, каркал по мере сил. Он мне сказал: «Афродита, прощай!», — и его горным ветром сдуло. Где тебя, путник, ветер равнинный носил?

Снова столица—лица—Царицыно — Новая улица – улей – ленивый сосед поддаёт от рабочей тоски. Рыжие псы на солнце столичном жмутся друг к другу и жмурятся-жмурятся, будто слепые, не видят как будто ни зги, ни горизонта, ни понта носить с собой сотовый, ни побродяжки с тухлым куском колбасы. Лают-лают наши рыжие псы и охраняют солнца чужого золото.

 

20 ноября 2005 г.