Правдивые сказки

Настоящего Индейца

Священное чудище сикхов

Повествование в стихах и диалогах

 

 

В белой тишине тундры, тенистой, зеркально шевелящейся от сияния, охватывает блажь, являются видения…

 

В.Астафьев. «Царь-рыба»

 

 

I. Она

 

– Расскажи о чудовищах городских.

Я, понятное дело, отсюда о них забыла,

здесь сугробы по пояс, и какой-то заезжий сикх

рассуждает о свойствах волшебных пенджабской пыли, –

 

псих, наверное, этот заезжий сикх.

 

 

Говорила ему: «Откуда в Пенджабе пыль?

Неужели земной орех от ваших молитв крошится?»

Он молчал, пыльный чужак, и всё нашу воду пил-пил-пил

ледяную крещенскую. Но так и не смог никогда напиться, –

 

зря, конечно же, он нашу воду пил.

 

 

А потом и метель унесла золотой тюрбан

и сорвала одежды белые, соревнуясь в оттенках цвета,

и болтали бабки: «У тёмных людей настолько ясна судьба.

Почему?» – вопрошали они. Да кто ж им расскажет зимою про это? –

 

Кто ответит, насколько ясна судьба?

 

 

О Пенджабе сейчас ты в основном молчишь,

по молитве твоей белки грызут лещину,

ты теперь – не какой-нибудь чужеродный хлыщ,

а настоящий с ломом чугунным мужчина, –

 

бьёшь им об лёд и в основном молчишь.

 

 

Мне ли не слушать в нашей (забудь!) глуши

бредни о пыли волшебной, о братстве и о тюрбанах?

Трудно дышать на морозе ртом? А ты тёмным сердцем дыши.

Вспомни, как по ночам стучали твои с человеческий рост барабаны, –

 

а то больно тихо в нашей забудь-глуши.

 

 

Расскажи о чудовищах горных и городских,

расскажи, как спускались вы в забытый могильный город.

Ты вдруг стал утверждать, будто ты в этой жизни – дурак и скиф,

в прошлой жизни – я помню – ты был умён и опасно для жизни молод, –

 

даже среди чудовищ горных и городских.

 

 

 

II. Он

 

Говорил мне псих, записной темноглазый сикх:

– Да у них клыки, да у них мальки мал-мала больше,

больше пыли пенджабской, – как звёзды, не сосчитаешь их, –

я не видел таких ни в Андижане, ни в Навои, ни в Оше.

 

Врал, скорее всего, мой темноглазый сикх.

 

 

– А когда я ушёл за горы, на перевалах льды

сонного цвета были, и солнце от высоты темнело,

мне наказало чудовище ждать терпеливо Великой Беды

и обещало выкрасить в чёрный одежды белые, –

 

что, мне казалось, хуже Великой Беды.

 

 

В городе жарком, как ваша печь зимой,

мне не пришлось голодать или обманывать нищих,

я не искал истины, которая, в сущности, – смерть и покой,

я не думал о вечности пепелище, –

 

там нас и так приветят смерть и покой.

 

 

Стал я известный Учитель, наставник голодных душ,

жаждущих света и брата с ясной, как Бог вечноокий, судьбою,

мне приносили золото колотое, свежий с дымком барагуш,

но – я мечтал о Женщине и представлял нас обоих

 

вместе и вместо золота или голодных душ.

 

 

Я бы рассказывал ей о чудовищах местных,

о колдунах, о свойствах волшебных пенджабской пыли,

нам бы кричали вслед: «Чёрный жених и белого лика невеста»,

мы бы от криков таких по горной реке уплыли,

 

лишь потому, что я совсем не Жених, а ты не совсем Невеста.

 

 

Но когда пришёл я в твою страну,

(убегая, в сущности, от тебя),

мне сказали бабки: «Нашёл одну –

потеряешь двух. Такова судьба.

 

Потеряешь прошлое и себя».

 

 

 

III. Они

 

– Видели психа? Нашу девицу увёл.

– Ну, почему же увёл? Сама же за ним увязалась!

По ихним молитвам в наших лесах совёл

ухает громче турбин самолётных, провозглашает самость

 

птичью свою белый лесной совёл.

 

 

– Слышали, может: в наших глухих краях

бес появился с серебряными клыками?

Дети его – каждый ростом с маяк –

наших кормилиц с рук молоко лакают.

 

– Нет. Это чудище с огненными клыками.

 

 

– Леший – не лишний в наших заблудь-лесах,

пусть и талдычит он о какой-то «прижабской пыли»,

дети его громадные – уроды в сомьих колючих усах,

главное, чтоб по утрам не плакали и нежно кормилиц любили, –

 

худо без нежности в наших заблудь-лесах.

 

 

– Не отворяй ворот, не отворяй окна,

девица в длинных косах, парень – мозги в кудряшки,

двое уже отчалили: без имени Он и Она.

Не подставляйте уши рассказам чудовищ страшных, –

 

то и гляди – не выглянешь из собственного окна.

 

 

– Не ходи же ты к озеру за водой,

даже ветер Шаманка не пустит играть с ледяной водою,

там сугробы по пояс, и одна ерунда другой ерундой

погоняет, сидя на ерунде в руках с ерундою.

 

А Шаманка – не дура, не станет играть с водою.

 

 

– Говорят, Шаманка любила южный борей…

– Говорят, любила до аж-не-могу клыкастого южного беса.

– Ворожила Шаманка-дурманка, дарила ему по зиме снегирей.

– И свиданья ему по весне назначала здесь, у нашего гиблого леса.

 

– Этого южного беса нету темнее балбеса!

 

 

IV. Оно

 

– Здравствуй, лесная колдунья, царица снегов!

Ты ли меня не звала на – ваш белолицый – Север?

Люди бы ваши стоптали по нескольку пар сапог, убили бы сотню врагов,

отдали бы в рабство детей, расстреляли семьи, –

 

лишь бы не встретить тебя, царица снегов!

 

 

Сводишь с ума, зазываешь охотника в глушь

непроходимую, поишь озёрной брагой, кормишь древесной манною.

Сколько под снегом мёрзлым глупых мужичьих душ

не упокоились, поверив тебе, твоему серебро-обману?

 

Мало тебе мёрзлых мужичьих душ?

 

 

Только и я не противлюсь этой твоей игре,

даже, как видишь, с калымом пришёл, не с пустыми руками:

Он и Она отправились прочь по метельной заре,

я отобрал имена у них, чтоб безымянность лакали.

 

Бери имена, они пригодятся в игре:

 

 

можно их в лёд заточить, спрятать в орех земной

и никому не показывать – ни Мужику Небесному, ни Подземельной Белке.

Я покажу тебе тыщи приёмов сумо,

дабы справляться с нашими страшными детками, –

 

аж содрогнётся сердцем орех земной.

 

 

Но… Если вдруг однажды Он и Она

снова придут сюда, с щепоткой пенджабской пыли,

знай, что растопят пылью волшебной свои имена,

знай: они станут теми, кем раньше были, –

 

если однажды придут сюда Он и Она.

 

 

Ну, а теперь, шар-Шаманка, скули своё!

Шествие чудищ проносится с Севера к Югу!

Бей на снегу заговоры кривым копьём,

уничтожай согревающий землю уголь!

 

Скулы свело – улыбайся – скули своё!

 

 

Крещение 2006 г.

Яна ЮЗВАК