Правдивые сказки

Настоящего Индейца

Epistola

Ан.Я.

 

…Собственно, поэтому и пишу, строчу, дышу не потому что хочу, хочу не потому что ношу эту голову, эту мою с весом олова пепельную башку — хвать через рот лишку — хвать через глаз таёжный ворс — на моём веку хватит пространства мозга: здесь ку-ку, там ку-ку, а остальное вмёрзнет в землю... Мерси боку. Едем с тобой в Баку, и в магнитоле Оз-з-зи Оз-з-зборн — мозги в муку; с гор горемычных — сели. Это ль на нас глазели боги с седых вершин? Нет. Это барсы выли, а Бог — он всегда один. Ведомый и не очень, с истиной или без, точно — с войной, а впрочем — с тайной наперевес.

Поэтому, наверное, ты при первой встрече говоришь, что однолюб, вырезывая на лоскуте экрана право первой ночи; поэтому, говоришь, невесел, поэтому тебе нет равных в этой твоей печали кислой, весною щавель тоже не сладок, милый мой. Между нарядов складок не угадать ума. Полон сортир дерьма — слипшегося весьма. И от письма до письма — вечность, мгновений тьма, время, секунда стоп! Не прекратив галоп, трудно сойти на рысь; рявкни, перекрестись старым двойным перстом. Ладно, я — не про то. Ладно, ты — не о том. Никто не вякнет, что суп-то, он был с котом, когда в нём кипит говядина, и кость от удара — с вмятиной, и текст по моде — скриптом, и книги на рынке оптом; и берег — справа по борту — инкогнитная земля: «Выкидывай ногу, бля!» — рвёт капитан аорту и прыгает с корабля.

У меня здесь родинка и здесь. У меня тут родина и там, и каждая — за которую не жалко выпить сто грамм, сто пятьдесят, двести грамм, — по шкале барнаульского горемыки, по шкале азиатского барыги, по шкале московского забулдыги, по шкале севастопольского моряка. Не ищи среди волн дурака. Не свищи по ветру. Вот: Святая Тереза; вот: её рука, которая лечит лепру, которая — на века.

Вон: колокольный звон, вон-вон-вон уходит с наших земель ненашенский царь Гвидон — в бочке с больным сыночком, в бочке с больной женой. Кружево да сорочка. Колос да перегной. Почему ушёл царь? Потому что устал. Потому что он не наш, потому что любит хаш, потому что пел наядам и играл под вечер в нарды. Потому что он красив, а красивым место среди волн морских — курсив, пенная невеста...

Гераклит-Гераклит Гераклитович, что печалишься, будто сахарный, будто сахарный да не лакомый, будто лакомый да не ласковый, будто ласковый да не майский свет, Гераклитович Свет Печальевый? Говорил Гераклит Свет Печаловый: «Сто слезинок я проронил в тоске, во тоске своей гераклитовой. А слезинкам тем — веки вечные, муки мучные, соли сольные». Так ступай давай, Свет Печаловый, на причал давай, отвечай давай — за историю. Но молчал Гераклит обездоленно, испугавшись Начал сверхсущественных, потому как они пели весело, танцевали они, куралесили и сушили печаль человечию модным феном таким с наконечниками.

Написалась история — сама по себе: были войны, засуха, бунт. На твоей судьбе, на моей судьбе тоже стынет истории грунт. И когда зима снегом вертит высь, мне всё кажется, будто нет Земли, будто это барс или рыжая рысь оставляют следы — ледяные нули.

 

3 марта 2005 г.

Яна ЮЗВАК