Правдивые сказки

Настоящего Индейца

Я животное

                                «Очи всех на Тя, Господи, уповают, и Ты даеши им пищу во благовремении,
                                 отверзаеши Ты щедрую руку Твою и исполняеши всякое животное благоволение».

Во всяком случае, мне запомнились два случая, когда мне давали такую характеристику относительно близкие мне люди. Оба раза потому, что не желали становиться моими водными братушками, и оба раза вкладывая в это слово сугубо негативный и разоблачающий мою низменную сущность смысл.
Мне кажется, на самом деле, они порицали не меня, а себя. Ведь это им, а не мне, кажется, что быть животным – это очень плохо. Мне, например, просто сладостно вспоминать, как удавалось всё-таки им побыть, по-настоящему, по-нашему. А они почему-то, напротив, своё животное из себя изгоняют, и занятие это, могу предположить, не простое и наверняка неприятное – потому-то и раздражает их, когда кто-то у них на глазах позволяет себе быть тем, что они считают «животным».
В общем, посудите сами.

                                                                      1. Мужской цветок.



Мне 21. Я уже год прожил в Москве по впискам (хотя были и чердаки, и подвалы, и даже вокзалы), а теперь устроился дворником и получил сперва легальный подвал, а потом и комнату в двухкомнатной. Адрес у меня был: площадь Победы, то есть знамения сулили продвижку !
Перед этим последней моей впиской была мастерская одного художника. Из окна был вид снизу на подъезды знаменитого дома, в котором выставлялись оппозиционные «двадцатки» и «десятки», и в котором жил Высоцкий.
Вместе со мною вписывалась Наташа, тоже полагавшая себя художницей – полагающая в том смысле, что рисовать она умела довольно ловко, это несомненно, однако хотелось ей этим заниматься почему-то очень редко.
Ну а у меня был статус поэта. На самом деле сочинял я полную бредятину, просто игра со звуком, в основном ещё и неумелая, однако слушателям моим это было по барабану, для них главным было – иметь в компании живого поэта, который приходит в тусовку и объявляет: а вот послушайте, что я сочинил вчера. Один Джонни позволял себе надо мной насмехаться, поскольку тоже был поэтом – «Да не повторит язык твой манипуляций сих», сказал он мне на платформе метро «Пионерская», когда я зачитал им с Птичкой то, что нагрезил, пока ехали. Мы ехали ночевать в мой подвал. Птичка была москвичкой, у Джонни была общага, просто нам казалась романтичной такая тусовка. А вообще я там жил один.
Через пару недель, вернувшись домой примерно в такое же позднее время, я увидел, что подвал тушат пожарные. Я возвращался как раз из той самой мастерской, а перед выходом в люди я разводил костёрчик, чтобы привести себя в порядок. Плохо, значит, затушил. Пришлось переселяться в мастерскую.
Художника звали Серёжа Галимов. Вообще-то сперва я познакомился с его женой, Ирой Виногоновой. Они недавно перебрались в Москву из Питера, и там, и здесь Серёжа работал по лимиту, впрочем, художником-оформителем, а не каким-нибудь там штукатуром, так что у него даже имелась отдельная комната в лимитной общаге – мастерская, помимо той, в которой с женой и с ребёнком.
Ира безмятежно висела на его дэцельной лимитной зарплате и воображала себя театральным режиссёром. Так мы и познакомились – Никсон сказал мне, что в 
театре Достоевской (1) появилась молодая талантливая актриса из Питера, которая хочет сделать собственный театр и ищет людей. Людей я привёл ей полную труппу, только один человек был не из нашей компании, а порекомендован, как и я, Никсоном – но с Никсоном его познакомил опять же я. Он подошёл ко мне в моей общаге и сказал, что слышал, будто я знаю, где можно вылечить трипак. Легко, 30 рублей. Никсон, кроме всех духовных штудий полагал себя ещё и доктором, разумеется, столь же подпольным, как и все мы, художники и артисты. 5 рублей из 30-ти полагались мне.
Наш театр просуществовал полгода, после чего все перееблись и разбежались. Публичных выступлений было только два – в ЖЭКе, в который я устроился работать дворником. Зато репетировали мы три раза в неделю – рок-оперу, которую Серёжа сочинил на слова Роберта Бёрнса. Мелодии, кстати, были просто супер – уж не знаю, чего же нам не хватило, наверно, как всегда, веры?
Помимо этого почти каждый вечер мы вчетвером, я с Наташей и Серёжа с Ирой, репетировали пьесу Цветаевой про Казанову. В пьесе было два героя – постаревший Джакомо и нимфетка Франческа, пришедшая к нему рассказать о том, как она в него влюбилась. Мы по очереди играли парами – я с Ирой, а Серёжа с Наташей.
Эх! неопытен я был тогда, неразвит, доверчив и закомплексован, как забинтован. Надо было предложить им современное авангардное прочтение. Разве не глупо просто тупо копировать? Цветаева уже по тем временам потрясла основы – но не пора ли идти дальше? Потревожить табу против педофилии – это, конечно же, круто, однако чисто формально Марина не решилась выйти из лицемерной пуританской традиции: герои в итоге всего лишь целуются один раз.
Мы ведь хотим сделать шоу, о котором заговорят все современные Достоевские и Толстые? Так давайте запульнём пару сеансов. Если Франческа по ходу пьесы хотя бы разик юбку приподымет и засветит чулочки  на резинках – уже мы станем тайной легендой. А если ещё и минет сымирирует – все просто опизденеют. Для нас добром это, скорее всего, не кончится, зато славы не миновать.
Примерно так я думал тогда – но строго про себя. А снаружи послушно целовался, то с Ирой, то иногда для разнообразия, с Наташей, Ира была тогда придирчивым режиссёром.
Для вполне закономерной развязки нам хватило и поцелуев.

Мы с Наташей спали каждую ночь в одной кровати. Я приставал к ней, а она мне не давала. Она только что разошлась с мужем и дожидалась нового. Она с совершенным удовольствием целовалась, и ей нравилось, когда я сосал её маленькие грудочки, и она даже позволяла гладить свою промежность, но только через трусы, хотя пару раз мне всё же удавалось проникнуть в неё и пальчиком, и тогда она ненадолго затихала. И даже руку свою позволяла иногда приложить к моему члену, и даже подрочить немножко самого себя этой рукой. Однако при малейшей с моей стороны попытке коитуса её немедленно и сокрушительно клинило.
Для того чтобы она раздвинула ноги, я обязан был бросить свою Ирен и сказать ей: Наташа, только ты и всё такое.
Конечно, можно было бы так и сделать – бросить Ирен, отодрать Наташу, как душа пожелает, а потом вернуть отношения на прежние круги. Наташа получила бы именно то удовольствие, секс к которому лишь приложение – кино. Если не роман, то вполне новелла. А отношения с Ирен это только лишний раз взбодрило бы.
Но я почему-то упёрся – тебя возбуждает, чтобы с романом? а меня это, наоборот, развозбуждает, поскольку мне романтика прёт только от такого – пусть я с вами совсем не знаком, и далёко отсюда мой дом… А не хочешь честно поебаться – ну и пошла ты… сама не ведаешь, чего себя лишаешь.
Она возбуждала меня, а Ирен по очереди с Эрис снимали сливки.

И вот, когда я уже получил подвал, а точнее – полуподвальную квартиру, в которой до этого маляры хранили свои краски и свою робу, - параллельно тусовке в мастерской возникла тусовка в моём подвале.
У нас там были две комнаты и довольно большая кухня с газовой плитой. Кое-какая рухлядь уже была, кое-что мы постепенно натаскали с помойки (Кутузовский проспект – там такие при Брежневе были помойки!). Дабл работал, а вот ванна почему-то нет, и мы ходили мыться в соседний подъезд, в квартиру, служившую Красным Уголком.
Кто мы? Кроме меня, на работу устроились ещё два мальчика, оба с программой проработать год, чтобы посещать подготовительные курсы, а летом поступать –
Олежка собирался в иняз, а Филемонов в ГИТИС(2). Ещё у нас почти всё время вписывался Игор, басист и скрипач нашей рок-оперы, аранжировавший идеи Галимова.
С Игором я подружился в мастерской как-то раз ночью – тусовка разбрелась, пора заколотить. Я тогда с этим делом шифровался, то есть создал внутри Ириного театра клуб по интересам, поскольку что она, что Серёжа были против этих дел, да и прочих я не собирался вводить в свой клуб.
Игор (тогда ещё просто Игорь, Игър – это по-узбекски) был среди прочих. Но тут вышло – все разбрелись, а он сидит, почему бы не предложить – ты как? И оказалось, что очень даже очень, вырос в пригороде Ташкента, играл там до армии в кабаке, ну и в армию тоже пацаны подгоняли, а вот теперь после армии лимита – и он даже и забыл уже в этой Москве, что это такое.
Как он рассказал мне басню про журавл и уолк с узбекским акцентом – я сразу принял его в братья. Коим он вскоре и стал, посредством Эрис.

Ну и все прочие наши заходили, и друзей порой приводили, и даже подружек. Сэйшенили, как могли. Не бухали вообще, только по случаю особого праздника. Не было такой тяги, да и денег… По Кутузовскому закономерно патрулировали наряды, и каждый раз, когда очередная такая парочка в погонах, а то и по гражданке, что серьёзней, заходили к нам проверить, что это за свет в полуподвальном помещении, - они видели паинек и зайчиков, сидят себе чаёк попивают, и умные все такие, и весёлые, песни то и дело поют. Иногда они даже присаживались с нами попить горячего чая и послушать. Чай мы пили из пивных кружек, а сахарили обязательно кусковым сахаром, заварка только свежая. Запаха травушки блюстители порядка тогда ещё не знали. После каждого такого визита мы ставили на столе зарубку.
Впрочем, обычно всё же, на всякий случай, шмалить уходили в Красный Уголок.

Как-то раз вышло так, что у нас заночевали Наташа с Серёжей. Я предоставил им маленькую комнату, в которой жил Филемонов, сторонящийся наших оргий, который сегодня ночевал у герлы, которую так ни разу и не решился привести в наш бардальеро.
Утром они уехали, а днём ко мне приехала Ира, чтобы поделиться своей проблемой – Серёжа поселился с Наташей в мастерской и намекает на развод.
Обсуждать проблему мы пошли в Красный Уголок, чтобы пыхнуть там для полного сопереживания.

Вообще-то она не привлекала меня физически просто ничем. Она была типичной представительницей тех, кого моя мама называла «плохо кормленым ребёнком». Тело у таких настолько жидкое, что кажется, что если ткнуть пальцем посильнее – проткнёшь, как селенита в «Первых людях на Луне». И отталкивающий запах. При этом она ведь и мылась перед свиданиями со мною, и даже пыталась стираться, и неловко по возможности применяла парфюмы – но фон проступал сквозь всё. Именно фон, аура, а интенсивно источают этот самый запах бомжи, когда в заполненном метро в радиусе двух метров пустота вокруг спящего московского клошара.
Мне было просто интересно узнать, как это бывает с 27-летними старушенциями. Которые ах-ох, обожают Цветаеву и Ахматову, и носят не чулочки, чтоб возбуждать тупо заточенных самцов, а именно те самые бабушкины совдеповские чулки, с поясом не воздушным, как в порнухе, а по стахановски сталелитейным – просто из экономии, не по карману колготки.
Она всё порывалась стыдливо сбросить эту амуницию, а я несгибаемо препятствовал – чтоб хоть что-то возбуждало на этом чахлом потомке подземелий. Трахнуть мамочку всегда заманчиво. Даже и не знаю, как вообще у меня получалось хоть что-то. Молодой был, сперма аж за ушами трещала. Порой и довольно часто – просто неотвязно, а у Ирен или у Эрис(3)  были свои непостижимые графики. И тут такая Ира. Которой только свисни, поскольку делать ей нехуй, любимое занятие – валяться на кровати и изредка делать карандашом пометки на каких-то отпечатанных на машинке сценариях. Правда, эта её незагруженность порождала другую проблему – как выпроводить её после сеанса, отделаться по возможности поскорее. В первую ночь я, конечно, оставил её ночевать – в первый раз мне всегда бывает остро интересно с любой женщиной за очень редкими исключениями. Но в дальнейшем график у меня был такой – если ебался недавно, переходим к делу сразу, а если давно, то сперва я довольно быстро кончаю в ротик, а потом уже принимаемся за дело по-настоящему. «Только у тебя я могу её пить», нашёптывала она мне, как ей представлялось, комплименты?
Встречались мы чаще всего в Красном Уголке, в однокомнатной квартире, все стены которой были увешаны портретами, вымпелами и знамёнами, все углы были забиты флагами на древках, на окнах были задёрнуты багровые шторы. Иру я укладывал на длинный стол с кумачовой скатертью, ну или там ставил, по-разному.
Запомнилось, как я, уже по деловому, стою в ванне под душем, а она, сидя на кафельном полу, протягивает руку, чтобы охватить и приподнять мою мошонку со всем прочим хозяйством, после чего мечтательно театрально напевает: цветок… мужской цветок… Я как джентльмен еле подавил позыв бу-га-га, зато запомнилось.
А потом приходилось расплачиваться – вести её в наш подвал, чтобы пить чай и курить бесконечное количество сигарет. И слушать, например, стихи, которые она постоянно в мою честь сочиняла, на слух я называл их белым шумом, есть такое понятие в звукотехнике, а на бумаге это выглядело лишенным всякого намёка на смысл набором слов, разбитых на строчки произвольным образом, и с обилием запятых и тире в самых неожиданных местах. А если осмысленно, то типа таких:
    Твой лик – неповторим,
    И повторённым снова быть не может.
    Он просто есть – всегда.
Поскольку она, состоя с Серёжей в законном браке, принципиально подписывала свои творения «Виногонова» – ну, мол, как все гении дорожат своей фамилией, – я придумал им кликуху, которая сразу прижилась в тусовке: «господа Галимово-Виногоновы, художники и артисты».

Так продолжалось полтора или два месяца.
Однажды она даже заставила меня переночевать в своей комнате на Серёжином месте. Заманила меня под каким-то предлогом, взять или отдать книжку, а когда я засобирался, предложила остаться. Я, конечно, хуй-та-тамс – сделал дело, гуляй… скорее всё же трусливо, поскольку на фига нужны такие расклады – дешёвенькие сценки русского скромного обаяния. Дело сделал – в смысле, не перепихнуться, дочка ведь ещё не спала, впрочем, хоть бы и спала. В смысле книжку отдать.
Ира догнала меня на лестнице и сыграла, мне кажется, лучшую из своих ролей на тот момент. Их пятиэтажка была ещё дохрущобной планировки, с широкой лестницей с пролётами, и вот на пролёт меня выше Ира оперлась, гибко изогнувшись, о перила и свесила в колодец лестницы свои тоненькие, но убедительно длинные волосы (собственно, только они меня в ней и возбуждали, это ведь важно – не терять возбуждения, несмотря на все прочие малоаппетитные факторы). И что-то такое стала говорить, что я вдруг искренне её пожалел и решил – ну ладно, протяну уж как-нибудь до утра, уж всяк не в клетке в околотке, чё я морду-то ворочу?
Серёжа то ли докатился уже до телепатии в безвыходности своего треугольника, то ли действительно случайно зашёл под предлогом изъять какие-то свои картины. И стал свидетелем такой сцены – Ира сидит на полу под подоконником и читает зачем-то мне вслух евангелие, а я сижу на подоконнике и курю в форточку косяк, иногда наклоняясь к Ире, чтоб сделать парик.
Я и ему предложил. Мне казалось, что всё в порядке – дочка давно спит, а я курю всё-таки в форточку. Но Серёжа почему-то взбеленился. Стал эмоционально, но приглушенно, чтоб не разбудить ребёнка, выкрикивать, что о том, что его жена блядь, он знал давно, но оказалось, что она суперблядь, просто нечисть какая-то! При малом сим творить свои бесстыдные сатанинские мессы! Только теперь его взгляд художника её разъяснил!
И убежал. Я подумал – рисовать каприччо-с. Глядишь, не только Ирка-ведьма, но и я войду в историю, пусть в образе, возможно, неприглядном, но хоть так.
Нет, серьёзно! мне казалось, что всё прекрасно – раз он сейчас с Наташей, что ж его Ирке одной-то сидеть его дожидаться, как Пенелопа? Пенелопа 20 лет дожидалась.
Нет, ну в самом деле – он с Наташкой, я с Иркой. Наташку я ему не то что уступил, но чуть ли не подложил – честь по чести, разве нет? К тому же – он с Наташкой живёт, а я с Ирой считанные разы встречался.
Все эти старики – как дети прямо, думал я. Сколько прожил, а так и не понял, что хочет, чтоб его жена была блядью. Я вот уже давно начал врубаться, как это заводит. Он-то на взводе, сразу видно, но вместо позитива – бесится. Сам гонит беса да ещё и валит со своей больной головы на наши с Иркой.
Через полчаса он прибежал, закинул в комнату рваные пазлы своих полотен и снова убежал.
Уж не знаю, чем он там дальше занимался с Наташей.
Ну что ещё за сатанизм, в котором он нас обвинял? Мы с Ирой, конечно, поизображали секс уже где-то под утро, когда стало ясно, что больше Серёжиных выходов на сцену не предвидится. Разве не глупо? И сам с Наташей уже вряд ли что-то, и нас обломил по ходу. И разве не позитивнее было бы собраться всем вчетвером в мастерской, сбегать за портвейном – и такую мессу закатить! Двойная Франческа с двойным Казановой – освобождение сознания от Бабилона покруче, ну то есть не хуже, чем у Лири и Кизи. А вместо этого – так скучно и пошло, разве нет? Как спела Умка в уже другую эпоху, бедные несчастные уродцы. Мечтали стать труппой Проказников, а кончилось битьём посуды в комму-анальной кухне.
Картинки рвать – это некрасиво. А сказку сделать былью – что ж в этом плохого? Вот для древних это было в порядке вещей, а уж они-то всяк были поблагородней русских самоедов и мироедов. И никакими сатанистами они не были, поскольку это вы уже позже его выдумали. И теперь без этого сатаны у вас просто не стоит. Насрать – раскаяться – получить отпущение спермы.

Мне кажется, я просто помог Ире привести Серёжу в чувство. У него с Ирой дочка, а у Наташи тоже какой-то там бэбик – на попечении родаков, пока она столицу покоряет.
В общем, собрал Серёжа Наташу в дорогу и отправил домой к родителям. После чего благополучно примирился с Ирой, а Наташа с тех пор только письмами Серёже изредка их подзаводила, каждого по-своему.
А перед её отъездом он пришёл ко мне в мой подвал. Я валялся на кухне на скамье, над моей головой на высоком подоконнике орал «Маяк 203». Я предложил Серёже чаю, но он не только отказался, но даже свой овчинный тулупчик не снял, только кроличью шапку всё мял в руках, я еле уговорил его хоть присесть с противоположной стороны нашего кухонного стола, сделанного из длинных толстых досок.
Я был расслаблен и умиротворён. Снегопад в тот день был немалый, я уже всё отутюжил, принял душ, выпил горячего чаю, курнул и лежал себе втыкал в музончик. Чтобы предложить Серёже чаю, я таки сел, но потом снова развалился, показывая тем самым, чтоб и он перестал стесняться.
Он пришёл просить у моего персонажа травы Наташе в дорогу. Чуть ли не под соусом, что не святое ли дело? Ей сейчас там так будет одиноко и тоскливо в её беспросветной глуши, а курнёт – и будет ей счастье.
Ему я не стал ничего объяснять, раз сам не понимает. Объясню вам, дорогие читатели.
Во-первых, что ещё за блажь. И сам он не по этим делам, и она только притворяется, что по этим, когда оказывается в такой компании. И ради чего, значит, как ни крути, рисковать? А вдруг она спалится где-то по своей бабьей неопытности? И что же – мне считать себя виновным в этом? И это ещё в том случае, если она меня не сдаст по тупому – принесёт в жертву своему ребёнку, к которому едет и не станет же ради меня оттягивать свидание с ним ещё на пару лет. Дознаватели поймают её на крючок надежды – на самом деле свидание отложится в любом случае.
Во-вторых, есть такая русская народная поговорка: не ебал – не знаю. Ведь я с вами / так и / не знаком (послевоенный вальс, который я уже цитировал). Вы кому дали, Серёже? Вот пусть он и находит для вас травушки, я-то с какой стати? Каким это местом для меня святое – дать вам на дорожку?
Претензии у меня были следующие. Кто вообще не собирается разгружать именно этого пацана и самой не по тяге с ним разрядиться – та сразу даёт это понять достаточно однозначно, и тут уже претензий нет, друзья так друзья. А вот все эти поцелуйчики и петтинги – замануха, как в казино: а вдруг всё же выиграешь? Шулерская разводка. Нечестно, не по братски. Не возбуждай меня без нужды.
Я отказал ему без объяснений. Возможно – действительно по-свински, развалившись, как ланиста перед гладиатором, и скучая прикуривая сигарету.
Серёжа просто взвился костром, как в пионерской песне. Вот тогда-то и прокричал он мне: Ж И В О Т Н О Е ! На бегу к выходной двери, всё так же комкая в руках шапчонку.
Я был тронут не меньше, чем его супругой на лестничном пролёте. Я догнал его, уверил, что пошутил, и соорудил ему пакован из пары кораблей зверобоя. Это такая лечебная трава, уж не помню, откуда она взялась в нашем подвале.
Я не ошибся – в письмах Наташи не последовало ни малейших нареканий. Даже чуть ли не намёки на то, что ништяк с кем-то раскумарились. А уж сама она отлетала в полный рост.
Ни с Игором, ни с Ирен, ни с Эрис мне бы даже в голову не могло прийти так поступить.

Это ещё не всё. Через год с небольшим Серёжа подтвердил несгибаемость своего взгляда художника на мою персону.
Началось с того, что у меня был день рожденья. И тогда, и сейчас для меня загадка, разгадывать которую меня жутко ломает – как следует этот день отмечать? За несколько дней до этого к нам с Ирен заходила Ира с бардом Черкасиным, приехавшим из Питера. И Ирен придумала зачем-то – а давайте соберёмся у вас, как раньше, песни попоём?
До песен, кажется, так и не дошло. Мне стало скучно с самого начала – Ира крутила глупое кино с Черкасиным, имея в виду в качестве зрителей Серёгу законно, ну и меня, раз так удачно вышло. Мы, конечно, выпивали. И я вдруг расчувствовался – у меня бёсдник, а тут спектакль такого дурного тона. Исчез, как я вообще-то обожаю, по-английски, и поехал в свою общагу, из которой меня выперли когда-то, но в которой я продолжал бывать по торжественным случаям. Влез по доске в комнату на втором, обломав какого-то негра, соблазнявшего блондинку, влезшую, судя по всему, по этой же доске. И пошёл на свой седьмой, и дальше дискотека до утра.
Утром по дороге домой – с Бутлерова через проспект Вернадского на Кутузовский, у меня ведь студенческий проездной был, - я заехал в общагу к Ирен и застал её в жалком виде. Они там все нажрались, и Ирен стала обвинять Иру в том, как она плохо относится к Серёже, крутя неизвестно что с Черкасиным. А Ира отвечала – уж молчала бы, как ты относишься к Филу.
В общем, поспорили, кто из них большая блядь, увы, в мужском шовинистическом смысле (увы потому, что моё отношение противоположное – блядь не просто хорошо, а минимально необходимо, иначе это не женщина, а стахановский станок). Нет бы наоборот – доказать друг другу, кто больше. А они наоборот – стали доказывать друг другу не кто больше милая добрая блядь, а кто больше стерва, бесами одержимая.
Как ни странно, хотя тело Ирен несомненно сильнее, Ира подмяла её под себя. Схватила за волосы и стала колотить головой об осколки разбитой по ходу пьесы фарфоровой чашки. Почему не вмешивались два мужика, остаётся только строить предположения. Очередная месса антисатанистов и противников животных.
Прижимая к себе бедную окровавленную головку с заметными проплешинами, я на ходу и без правки сочинил несколько четверостиший, которые потом дополнил и развил.
Вот что я услышал сразу и помню до сих пор:
Долго ль будешь так ещё тащиться
по дороге муторных исканий,
старая голодная волчица
с тощими обвисшими сосками?

Тужишься, тягаешься на равных
с молодыми надоевшей мухой.
Родилась сравнительно недавно,
отчего же выглядишь старухой?

Отчего же моською облезлой
тявкаешь на жизненные беды,
на свой путь, крикливо бесполезный,
и чужие яркие победы?

Или оттого бессильно лаешь,
так настырно, жалобно и нудно,
что подспудно всё же ощущаешь
всю никчемность жизни своей скудной?
Дальше не помню, но развитие ещё куплетов на 8-10, а последний:
Чем вот это неживое фачить,
молодые, влили б лучше силу,
чтоб скорее этот круп смердячий
уложить в надёжную могилу.

Ах, если б был я прокурором,
недолго думал бы над приговором.

Нет, ну а как? До этого я только репу чесал о том, каковы же, оказывается, обитатели мира, в котором я начинаю жизнь. А тут разозлился – бедная Иресик! её-то за что? И эти люди сочиняют песни на стихи Роберта Бёрнса!
Стишок я отправил по почте, и дня через три ко мне пришёл Серёжа. Ирен как раз ночевала у меня, а не в общаге. Серёжа был под действием т.н. шефе, принёс с собою водку и пару пива.
Мы, конечно – Серёженька. Организовали закусь, послушали разную музычку. После чего Серёжа стал пытаться бить мне морду. После первого раза, когда я сделал ему болевой приём, он вроде успокоился и продолжил распитие, а после того, как я отпустил его второй раз, он опять обозвал меня животным и убежал. Я даже пошёл проводить его, всё-таки соседи у меня по коммуналке, чтоб не пугал их, и он с верхнего пролёта, совсем как Ира в своё время, прокричал мне, что и против животных найдутся приёмчики, ломом из-за угла (мой этаж был вторым со стороны двора, но минус первым со стороны площади).
Минут через 40 он вернулся и мирно спал у нас до утра.

                                                                       2. “Yes”.



Очень может быть, и даже скорее всего, что меня постоянно то и дело кто-то называет животным. Скрипит по ночам зубами, а у меня в результате то кариес, то расстройство желудка. Мне уже давно вряд ли будет мучительно больно по поводу количества случившихся связей, разве что жалко, что некоторые были всё же действительно случайными… нет! случайных не бывает, другое дело – какое знамение ты себе намолил, позитивное или не очень? Так вот, наверняка кого-то из тех, кто выражал мне знаки внимания, до сих пор кто-нибудь ревнует. Так даже лучше ревновать – не к сегодняшним унылым раскладам, а к давно уже ставшему символом персонажу, которого я изображал когда-то.
Я не знаю. Вот почему я давно уже ни к кому никого и никогда не ревную? Наоборот – да ради Джа, и никак иначе не бывает. По юности я, бывало, как бы ревновал тоже – однако, как я вижу сейчас, на самом деле я и тогда не ревновал, а просто разыгрывал новую для себя социальную роль так, как книжек начитался и фильмов насмотрелся. Например, когда я вызывал на дуэль одного бедного латиноамериканца, о котором Ирен сказала, что они трахались и вообще любовь… я тогда чувствовал себя ужасно глупо, и не только сейчас мне стыдно, но и тогда просто сразу же стало. Это курьёз, но с Джонни у нас с Ирен был реальный треугольник, хотя такую фигуру правильнее было бы назвать аркой, треугольник – это уже когда понимание во все стороны, а мы тогда играли во фрилов не хипаков, но декадентов начала века… если бы Джонни прорубил Блока, может, и дошло бы до реального фрилова, во всяком случае, один раз была ситуация, когда я посчитал возможным ему предложить, и он гордо уклонился – он был Есениным. Так вот, не знаю, как он, но у меня лично не было ничего того, что мне представляется ревностью, я просто честно соревновался с ним, как в школе выступал по самбо. Я полагал его братом, а уж что Ирен выбрала политику меня предпочитать – я никогда не препятствовал обратному… нет, ну шизовал, случалось, и что? Приёмчики такие.

Я хотел начать с того, что наверняка меня и похуже обзывали, дальше вдруг погнал в сторону, а вообще хотел сказать только, что мне лично запомнился только ещё один случай.
И это случилось уже совсем в другую эпоху. Что бы ни говорили о перестройке, это всё ясно, но таки факт – энтузиазм был действительно всенародным. Кто-то радовался тому, что можно ругать наконец этих остопизденевших коммуняк, кто-то тому, что и даже матом уже можно – а хиппи радовались тому, что наконец щемить перестали. Даже наоборот – назвали неформалами и чуть ли не в новый символ революции превратили: «Пе-ре-мен…» (по возможности утробным голосом).
Это я для красоты говорю – «хиппи». На самом деле, «хипповали» все молодые, и не очень, поголовно только в 70-е, была тогда реальная волна – но что до этого стиляги были монахами нового осознания, на которых дивились, но подражать не находили возможным, – что позже панки. Только захипповали почему-то – ну прямо все! Даже, как я уже сказал, и не такие уж молодые – то есть даже конъюнктура покатила.
Так вот, никакие не хиппи, конечно, а новые молодые. И те, кто становился молодым недавно, новые романтики там всякие и металлюги. И те, кто давно уже был молодым, хиппи те же.
Все обрадовались переменам и легко поверили в их возможность.

Сам я нисколько не стесняюсь назвать себя «хиппи».  И нисколько не претендую на такое звание. Просто это словечко моей юности, под ним я увидел тогда что-то свято влекущее. Как и все мои сверстники, кем бы они потом ни стали. Поставьте любому из них “Girl”.
Наверно, так же когда-то появлялись молодые эсеры и народовольцы – им написали книжки, а они и поверили. Нам, советским хиппи, рассказали, как надо жить правильно, в советских журналах, критикующих хиппи как ещё одно проявление загнивания. Мы, наверно, поняли слишком буквально наоборот, как, конечно же, и слишком прямо всякие «Голоса» и отголоски, слухи и легенды.

Коровьев не был никаким таким хиппи ни в коей мере, при этом надо отдать ему должное – на эту тему почти никогда меня не подъёбывал, хотя вообще-то подъёбки были стилем его общения. Он называл эту свою манеру «проверкой на гавно».
Как и подобает любому дону, полагающему себя благородным, он наблюдал иронически со стороны всех этих алисоманов, при полном поклонении перед музыкой вообще и перед новой отечественной в частности, хотя уже и не без иронии, никуда от неё, стоит послушать зарубежную, не денешься.
Просто вышло так, что у нас с ним совпали интересы, которые я про себя называл хипповскими, только потому, что мне казалось, что должно же быть что-то святое и нужно к какому-нибудь слову это привязать. А святым я полагал для себя самые, в общем-то, обычные для молодого человека интересы, просто хиппи удалось красиво их выразить… ну не знаю, красиво ли, но уж точно откровенно и честно.
Я не представляю себе – это кем же надо стать, чтоб не тянуло к сексу, драгсам и рокенролу? Я до сих пор не догадался, что ещё в этой нашей жизни может интересовать, то есть влечь просто неудержимо. То есть понятно, если реальное просветление, тогда возможно… но если никаких признаков ничего, похожего на просветление, как-то незаметно, а интерес начинает пропадать… как говорила моя мама,
износился не спросился(4).

Коровьев увлёк меня своей необычайной отзывчивостью на всё позитивное при непробиваемой негативности защитной крепости. Да уж, за ним я был, как за крепостными стенами, таких друзей я всю жизнь выбираю, он очередное воплощение.
При всём его превосходстве в практике, которое мне сразу и никогда не приходило в голову оспаривать, я взял на себя ответственность за теорию, чему Коровьев тоже сразу обрадовался – не для того, чтобы следовать этой теории, но чтоб было, на какую тему стебаться. Если следовать классическим схемам – он выбрал мне роль шута при бароне, но на самом деле – я был учеником шута.
Например, учившиеся в нашем институте афганцы устроили какой-то сбор подписей под протестом в защиту афганских военнопленных, которых держат в США. Коровьев написал в их журнале «Хочу быть таким военнопленным!». Они даже потом приходили к нему в общагу на разборку, чуть ли не ебало чистить, но он легко объяснил им всё словами.
А перед выборами Коровьев агитировал всех голосовать за Рыжкова: «Вы чё, не врубаетесь – только он совдеп, только при нём останется эта халява. На хуй вам нужна эта демократия – придётся ведь начинать работать. Хочешь ни хуя не делать и получать зарплату – голосуй за совдеп!» Никто его, конечно, не послушал, все думали, что он, как всегда, стебается.

Интересно, что никогда не приходили нам в голову мысли насчёт возраста – у нас прекрасно уживалось невысказанное понятие, что то ли я даже младше его, и он поучает, то ли – что со старпёров возьмёшь? Я Собака, а он Змея – 7 лет, много это или мало?
Нам с ним казалось, что в самый раз. Один раз он даже так мне прямо и сказал… вот и пример – даже тогда у меня случались рецидивы ревности, хотя и в форме стояния за принципы. Я познакомил его с подругой моей подруги, которая мне нравилась тоже, и моя подруга  не казалась ему привлекательной, пугала его, как я ни предлагал, а отпугивать свою от меня он сделал упражнением.
И после очередного взрыва на эту тему, когда подруги остались на просторной наре в моей комнате, а мы с ним вышли к лифту… мне тогда действительно хотелось отпиздить хоть кого-нибудь, а его – особо сладостно. А он положил руки на мои плечи и сказал, в глаза глядя: Фил, я люблю тебя, ты что, сомневаешься?.. так как-то сказал… может, я и перевираю слова, но мне послышалось так.

Это было уже через некоторое время после того, о чём я собираюсь рассказывать. А тогда – опять приходится возвращаться – мы ещё просто обследовали общие кайфушки.
В рокенроле я был охуевающим ценителем, а Коровьев поставщиком. Он сразу познакомился с одноклассником Феди Трезвякова, который учился в нашем институте, и стал качать дивиденды в виде уникальных по тем временам (сейчас раритетных) записей на магнитной ленте, к которой я тогда относился – проживи дня три чисто на молоке и хлебе, но на «Школьную» уценённую должно всегда хватать. «НЭП» - слышали про такую группу?
Даже лень повторять, как я ходил то ли очумевший, то ли прозревший, после впитывания «Разлуки» и «Времени». Я смотрел на людей в трамвае – как они могут продолжать жить, не услышав этого, и жизнь ли это? Вот таким я был тогда, нипочём не хотел признавать того, что бывает по-всякому, ноша кайфушек и расплаты за них у каждого своя – чтоб не падать при ходьбе.
В общем, рокенрола тогда было – как ни до, ни, тем более, после.

Драгсов нам тоже исчерпывающе хватало. Бухариков мы презирали, в смысле тех, кто выпивает не только по случаю праздника, как мы, чтобы лучше танцевалось, но любит нажираться и безо всякого повода. Да я что-то и не припомню таких в нашей студенческой общаге. Любовь к бухлу, нам казалось, могла быть свойственна работягам или пэтэушникам, и это было для нас поводом их презирать.
«Бычий кайф» - вот как мы называли синьку. Да и сейчас, мне кажется, нормальные молодые люди думают так же.
Зато курить мы обожали. Дружба наша началась именно с этого. Но и курили мы не так, как некоторые – с утра до вечера, пока не кончится, тупой переводняк. Нет, просто у нас всегда было немного на всякий случай, но считали мы возможным употребить, если только на самом деле подходящий случай.
Тогда ещё только начинался сухой закон, и если честно, мы бы, может, и бухали чаще, но покупать в два дорога у спекулянтов душила жаба, уж лучше магнитной ленты «Школьной» подкупить. Тогда будущие короли «Рояля», «Красной шапочки» и прочего спирта, синтезированного из углеводородов, только ещё начинали уничтожать промышленность напитков из натурального сырья. Позже, решив эту задачу, они взялись за следующих конкурентов – курильщиков того, что растёт само. И можно предположить, что если лигалайз когда-нибудь и наступит – к тому времени и эти растения научатся подменять какой-нибудь дрянью, «идентичной натуральным».
Тем же, кто запрещает, нравятся любые запреты. Посудите сами: раньше стакан стоил 50, сейчас 150 – ну и кому утекает эта сотка? Разумеется, тем, кто запрещает, кому же ещё. В масштабах огромной страны – серьёзные суммы, и растекаются они строго по иерархии, а если кто вдруг попытается уклониться от правил делёжки – вот и повод для громкого процесса. Впрочем, хоть им и самим выгодно  запрещать, они всё равно тянут бакшиш из тех, кому это на руку тоже – кто травит население страны неизведанными веществами, похожими на спирт. Так что какой уж там лигалайз в обозримом будущем – слишком уж всё запущено (хотя и про строителей коммуонанизма когда-то казалось так же, типа даже дети наши обречены).
И я, бывает, их понимаю. Может, я не просветлённый – что ж поделать? Иногда я почему-то бываю злым, и тогда я думаю так: так им и надо. Тогда я свидетельствую не отрешённо, а злорадно: стоят ли эти избиратели того, чтоб я переживал об их здоровье? Я не о выборах политиков – в этом случае я просто никак не могу удержаться от жалости к этим простачкам, они так милы мне своей доверчивостью. Но когда я вижу, кого они выбирают, как сейчас принято выражаться, кошельком – кино, музыку, книжки – мне уже труднее испытывать к ним сочувствие. Поскольку в этом случае, несмотря на все ротации и прочие технологии, выбор всё же есть всегда… и бесполезно и, возможно, глупо – пытаться предлагать им что-нибудь ещё: сколько раз я уже пробовал… Так что травитесь, ребята – в этом ваш последний шанс разглядеть хоть что-то красивое. 70 лет друг друга мочили, и вдруг оказалось, что сами себя.

Так вот, продолжаю сказку: в описываемое время особых ущемлений не было. Был, конечно, закон, и кого-то то и дело сажали и за это – но просто потому, что у них вообще был план по заселению зон, хоть за что. Но не было тогда такого, чтоб массированно рекламировали запретный плод по всем газетам и каналам, и чтоб натравливать всех опричников на поиски такого, самого простого, повода, чтоб развести и опустить. Комиссары, при всех уродствах их политики, этот бизнес всё же не додумались вывести на государственный уровень. Население гробили, но хоть явно, бесплатными работами в непригодных для жизни районах, а не незаметно, склоняя тех, кто заторчит по любому, от продуктов природы к своим торчкоморам, разработанным в серьёзных лабораториях. Любой торчок, который без фанатизма, решит: уж лучше дешёвое и поощряемое, чем опасное, да ещё и такое теперь дорогое. То есть и сейчас на югах есть нормальные пацаны, которые ездят по диким плантарям и варят молоко – но обычный торчок, которого, возможно, и следует выморить, так заморачиваться не станет. Что лучше – пузырь отравы с запахом спирта в подземном переходе за 4 гривны, с полнейшим респектом со стороны социума, целый пузырь – или всего лишь папироса, которую ещё и поискать надо с повышенным риском, а так вообще – в два, а то и в три раза дороже.
А в те времена всё ещё, как и раньше, в Крыму, например, молодёжь осенью только тем и занималась, что все угощали друг друга – попробуй моей. А взрослые уже делились на тех, кто перешёл на синьку, и тех, кто навсегда остался молодым.
Это специфика югов, в Москве и Питере тогда курили только те, кто feels and knows, но проблемы прикупить не было никогда, стоило приблизиться к этим кругам. И стоило копейки, ещё соизмеримые с бухлом.
Пока персонаж, которого я придумываю, не познакомился с Коровьевым, он просто возил из Крыма, границ и таможен тогда тоже ещё не было, пакованчик на всякий случай, а дальше – как Джа расположит.
Позже он обычно поступал следующим образом: поднимался на лифте на 14-й этаж общаги и начинал спускаться вниз по лестнице. На некоторых этажах было по комнате, а то и по две, готовых вложить наличные в акционерное движение. После этого мой персонаж созванивался с кем-нибудь из людей, найденных Коровьевым, привозил в общагу два или три стакана, и после пропорционального разделения у него оставалось полстакана, и было ему счастье, как и всем им любимым.
При таком положении вещей было очень глупо отдавать 8 рублей за портвейн, который стоит 4, чтоб потом неизбежно ещё и за вторым сбегать, это если скромно. Стипендия была 40, билет от Москвы до Крыма 16, «Школьная» 2 с чем-то.
Разве что для соблазнения герлы. Хотя и такого у нас тогда на самом деле не было. Случалось, что припивали символически, но чтоб тупо по пьяни – мы никогда не были по этим делам. Вот курнуть и музычка – это было наше.

В общем, переходим к третьему первоисточнику. Если проводить аналогии – похоже на Святого Духа, кто ж ещё дев просветлял? Тогда раскурка – Отец, а музыка – Сын? У кого как –  наоборот, наверно, чаще.
Итак, с фриловом было проблематично всегда. В прошлой жизни, описанной в первом разделе, было у меня несколько опытов, но неизменно единичных, в силу то ли кодировок – то ли таки природы? я вот до сих пор так и не знаю. Ну хоть на опыты решались.
А во второй моей молодости – никто не подозревал, сколько мне лет, только Коровьев знал, сколько мне на самом деле, а остальных мне очень долго и успешно удавалось дурить, будто мы с Коровьевым сверстники – я вдруг решил, что долго ждал, пока Аллах пошлёт, пора включать и себя в то, что грезилось всегда, но изначально полагалось недосягаемым.
Тем более, что нашёлся напарник. Первый шаг навстречу у нас был ещё в конце первого нашего с ним совместного курса института, когда уже в конце летней сессии (представьте степень расслабона) мы с ним покупаем по невиданной цене, 5 рублей за три условных дозы на папиросу, открытку с тремя прилепленными целлофаном и поверх его скотчем комочками чего-то настолько пахучего, что минимум на две делить нужно. А ещё, благодаря опять же вездесущему Коровьеву, у нас были четыре проходки на акустического Шевчука в ЛДМ, и опять же Коровьев нашёл двух герлов на механическом факультете, которые гуляли уже по последней программе, прощаясь с пятым курсом. На механическом жила подруга его первого соседа по комнате, который узаконил отношения и переехал к ней.
То есть – как гуляли? Алкоголя мы с ними не пили. Курнули в каком-то дворике возле ЛДМа, чтоб лучше по музону приколоться (дунули – просто ураган!), после сэйшена поехали в нашу общагу, в мою комнату. Чай покрепче с обычными студенческими закусками – после хорошего чая папироса идёт особенно волшебно. И дальше – нежности под музыку, я тогда очень любил любить под «Дженезис» или Уэйкмана, «Юрай хип» стал для меня уже почему-то не актуален, а из нового – конечно же, «Дюран Дюран» и «Кьюэ» («Куре», как говаривали в шутку), а вот «Депеш мод» как-то не очень.
Нара у меня была широкая, я сам собрал её из найденных в самых разных местах досок. Герлы были давно не девочки, ехали к нам в общагу с понятной целью, но склонить их от совместных прелюдий к совместному же процессу оказалось труднее, чем уломать девочку. Возможно, зря мы не запасли алкоголя.
В итоге Коровьев увёл одну из подружек в свою комнату, а ко мне в 5 утра почему-то постучался участковый и пригласил следовать за собой, как потом выяснилось, в камеру, чтоб дождаться автобуса, который часа через три отвезёт меня и десяток пожилых алкашей в наркологическую комиссию, в которой вся экспертиза заключается в наборе довольно тупых вопросиков. Перестройка ещё только начиналась, совдеп расцветал в последнем маразме. В тот день у ментов была плановая операция. Алкашей они насобирали легко, а вот нарика хоть какого-нибудь потенциального найти для полной отчётности было труднее. Как я ни объяснял уже сколько раз участковому, что не имею к этим делам никакого отношения, что вообще спортсмен, и даже пару раз он встречал меня утром, бегущего босиком по чёрному льду сквозь метель – почему-то он всё равно был убеждён, что парень, вроде меня, должен иметь об этом представление… а если уж настолько против этого – так не подскажу ли, кто у вас в общаге не против? Кстати, после этой комиссии больше не докапывался.
Вернулся я где-то в 11, герлы уже ушли, а Коровьев дрых.

Ранней осенью сразу после каникул мы закинули сети на тот же мехфак (мы были электриками), и в итоге привели таки двух герлов в свою общагу, но опять у нас ничего не получилось. Хотя все играли в петтинги и прочие заманухи с удовольствием, в итоге кончилось обычным динамо, даже на трамвае до метро проводили, чтоб на том же трамвае, возможно, последнем, вернуться домой, в нашу общагу.
Впрочем, какое ещё динамо? Динамо – довольно примитивная игра отдельных женщин: дать понять мужчине, что отдаёшься ему, и прервать процесс в любом месте. Мне кажется, это развлечение обиженных. Одно дело – обычные заманушки недотрожки, ведь если наброситься самой, некоторые мужчины могут и растеряться. И совсем другое, когда это спорт – мастера доводят до того, что даже и в трусы себе уже позволяют залезть, и даже поласкать немножко, и только после этого отказать окончательно. Есть девчата, которые иных кайфов не знали.
А у нас была совсем другая ситуация. Мы с Коровьевым пытались раскрутить герлов на то, что вообще-то никем никогда не подразумевается. Я жаждал сделать былью недостижимую сказку, а Коровьев просто упражнялся в искусстве хоть кого крутить хоть на что, и вообще юношески алкал любых необычных приключений.
А герлы не были готовы ни к сказкам, ни к приключениям. Очень редко вообще-то такие встречаются, не правда ли? Так что ни о каких динамо речи быть не может. На самом деле, одна из них имела близости с Коровьевым и до, и после того вечера. Коровьев предложил ей привести подругу для его друга – она и привела подругу, какая у неё была. Она и сама тогда ещё не знала, что за другом я окажусь.
И наверняка они, уезжая в свою общагу, удивлялись, какие мы с Коровьевым шутники, так и продолжали думать, что это шутки у нас такие, такие вот смелые и необычные.
У подруги Коровьева были просто замечательные груди, но очень невзрачный хаер. Характерно, что у Зубы, с которой он сошёлся в той же общаге чуть позже, тоже были выдающиеся груди на подчёркивающей их своей тонкостью фигуре, но волосики на голове так же не удались. Вообще, изо всех герлов Коровьева волосы были только у тех, с кем познакомил его я.
Зато у второй нашей гостьи волосы были очень пышными и достаточно длинными. Сейчас я врубаюсь, что это была химия, но всё равно – для химии тоже нужна основа. Да и фигурка с грудками точёная и упругая… я даже запал на её волосы на пару недель, даже цикл стишков стал писать, на лекциях и в трамваях.
Через 12 лет одна моя подруга (опять подруга, но как сказать ещё?) сказала по поводу моего интереса к её подруге: она поверит, что ты мужчина, только после того, как ты хотя бы холодильник ей наполнишь. Конечно, она, возможно, хотела обратить моё внимание на то, что ей я интересен и без холодильника – но образ мне понравился.
Насчёт холодильника – это уже мудрость опыта реалий. Моя несостоявшаяся пассия была ещё юной, и ей было не до холодильника, она грезила о фате и прочем респекте, а холодильник – это уже потом.
Я это понял сразу, просто настроение было о ком-то погрезить стихотворно, осень всё же, Джа послал её. Завершил цикл я уже с той, кто утолила нашу с Коровушкой жажду.

Она жила в одной комнате с той самой, которая по холодильникам (в нашем институте в общагах жили по двое). И была младшей сестрой герлы с пятого курса, с которой мы ходили на Шевчука, и которую я с тех пор не видел ещё ни разу.
Её соседка по комнате уехала ночевать к холодильнику, соответствующему её химии, а мы с Коровьевым не знали этого и приехали со своей программой… в итоге она чуть ли не сама сказала нам: мальчики, я понимаю, чего вы хотите.
 И всё случилось просто превосходно. Наконец женщина, которая с восторгом празднует свою женственность в условиях, в которых невозможно заподозрить никакие холодильники и прочую корысть.
Нас тянула какая-то такая особая радость. Наконец – мы не соперники, наоборот – партнёры. Нам не жалко друг для друга даже этого (на самом деле, возможно, только этого и не жалко, но хотя бы этого). Это уже не просто материальное разделить, хотя и происходит материализация в этом женском теле наших с Коровьевым мужских фантазий.

Нам очень понравилось! Мы принялись развивать тему. Сперва готовая на вообще всё, что угодно, Нэт (даже и втроём, с участием нового соседа Коровьева по комнате Бобы, посвящаемого нами в саньясины), потом Боба привёл панкушку Наилю, и тоже втроём уже положняк, тет-а-тет уже никого не вставляло с ней.
Да и вместе интересно, на самом деле, только раз, ну два, может… Чтоб снова стало интересно, нужно искать кого-то ещё.

Уже где-то весной Коровьев завербовал Кэт, подружку своей Зубы. С Зубой мы на тот момент уже тоже попробовали разик (с моей Инкой только ещё следующей осенью), Коровьев прорекламировал ей эту нашу манию, а потом и её подружке, и даже вовлёк их в какие-то упражнения, о чём сразу же мне похвастался. После чего закономерно привёл такую замечательную подружку ко мне в гости.
Очередная новизна ощущений – одно дело, когда кого-то крутишь и добиваешься, а совсем иное – когда герла специально приходит, зная, для чего. Симпатичная и неглупая, в отличие от всех наших с ним прежних, не считая Зубы, конечно.

А я разочаровал её, при этом мне даже в голову не приходило, что разочаровываю. Я регулярно ездил в Москву к Инке, и так вышло, что именно на эту ночь у меня уже был билет. Мы ведь не забивались ни о чём, они явились ко мне спонтанно, и я решил – почему нет? Ускорил вводную часть, всё у нас у всех получилось прекрасно, после чего я желаю им всего самого расчудесного на моей вписке и еду на вокзал чуть ли не минута в минуту. Мне казалось – как же всё удачно складывается одно к другому. А Кэт, как выяснилось позже, не поняла юмора.
Она совершенно справедливо полагала, что совершается нечто необычайное, и любой мужик на моём месте уж забыл бы как-нибудь по такому случаю о своём билете, не так ли? Сейчас я полностью с ней согласен, а тогда – таким вот был зомбаком.
Такая вот чуйка у меня иногда бывает. Я ведь и не подозревал, какая интрига, на самом деле, происходит.
Я понятия не имел, что она является возлюбленной одного моего приятеля. О нём нужно рассказать отдельно.

На первом курсе он сам со мной познакомился: «Ты с Крыма? Я с Керчи». Он был помоложе меня, о чём, как и остальные, не догадывался – он был уже на третьем курсе и сразу взял надо мною шефство. И продемонстрировал мне свои достижения.
Во-первых, он был художником. Или рисовальщиком? я ж не разбираюсь. Умел ярко и броско нарисовать хоть плакат для загнивающего совдепа, хоть рекламу для первых курочек предпринимательства. И успешно, даже очень по тем совдеп временам, зарабатывал этим на то, что считал главным сам.
Для него «во-первых» было – он музыкант. Его группа была членом Ленинградского рок-клуба. На фестивалях народ говорил так: ну, сейчас будет «Аммагамма», можно и поспать – или лучше сходить пива попить?
Он фанател с “Yes”. И презирал “Genesis”. Такое я и до него встречал не раз.
Свиндлер дал мне две пластинки, чтоб я переписал себе на бобины, и я обратился с этой темой к своему новому другу, Гене. Своим талантом оформителя он заработал на нехилый домашний аппарат, не считая дисков и плакатов
не считая дисков и плакатов(5) .
Он сперва вообще наотрез отказался переписывать такое, но поскольку я настаивал, согласился, но с условием, чтоб хотя бы звука в процессе перезаписи не звучало. Ему было крайне западло даже случайно ухом коснуться музычки, столь далёкой от “Asia” или «Автографа», из отечественных он единственно их признавал.
Пластинки были “Black&Blue” Роллингов и  “Kaja”(6) . Ему это казалось попснёй.
С того раза я его и понял. Как и он меня.
Ещё он фанател от Гессе и давал мне читать свои философские домыслы, безыскусные и на редкость нудные переосмысливания «Степного волка» - во мне он сразу признал литератора и ждал рецензий, приходилось стараться быть вежливым.
Когда я стал дружить с Коровьевым, Гена окончательно разочаровался во мне. Хотя здороваться продолжали.

И тут вдруг оказалось – у него с этой Кэт был роман! То есть ему их отношения казались романом, ей-то вряд ли. Он преследовал её – чуть ли не пас каждое движение.
Когда я возвращался из Москвы, у меня обычно был такой график: сразу отметиться на парах, и скорей в общагу спать. То ли я не высыпался в поезде, то ли всё же перемена климата, но не поспав сразу после прибытия в Питер, я чувствовал себя ужасно.
Проснувшись ближе к вечеру, я уже чувствовал себя мощным и бодрым физически, но очень ранимым психически, пока не произведу все процедуры. Сразу босиком кругом района, прямо со снега в мужской душ, который был у нас на первом этаже, в одной кабинке я врубал горячую воду, в другой холодную, и бегал туда-сюда. Потом скорей заточить хоть что-то, чтоб скорее выпить после этого чаю.
Только после или даже во время первой сигареты я становился предельно благодушным. До этого почему-то любому дураку ничего не стоило довести меня до полной потери контроля с переходом на автопилот.
Например, был у меня случай, когда я забежал в универсам, за молоком и хлебом, наверно – ничего другого в магазинах уже не было, разве что болгарские голубцы в жестяных банках. При этом очереди стали просто на диво – все скупали всё, что ещё можно было купить. Я и так уже был раздражён стоянием в очереди, кассирша почему-то всегда пересчитывала на калькуляторе, потом ещё и на счётах, а иногда и с соседками консультировалась. И тут какой-то лимитчик, сразу видно, таких общаг в нашем Купчино тоже хватало, как-то там очень вызывающе высказывается не помню даже о чём, то ли о прикиде моём спортивном, то ли по поводу того, что я уже стал откусывать хлеб, а ещё и молоко открыть мне всё же манеры не позволяли. Или не помню – может прокусил таки дырку в пакете? Главное – ещё и с акцентом, с которым у меня связано достаточно негативных воспоминаний и почему-то, вышло так, совсем не много позитивных.
Если бы я был в нормальном состоянии, я бы, конечно, отшутился. А тут – я действительно не помню, как это вышло, я сам даже удивился – я слегка стукнул его босой ступней по фейсу (руки у меня были заняты), очень мягко, без малейших повреждений. Но всё равно – тут же и всегда крайне уважаемая мною милиция, а потом и участковый… Молоко с хлебом я доел по дороге к отделению.

Так вот – Гену я всё же, умудрился сдержаться, не тронул. Я повёл себя гораздо более некрасиво, хотя мне самому казалось, что гуманно – я просто намекнул ему на такую возможность. С интонациями, которые я старательно усваивал у всех хулиганов, какие встречались. Специально даже сам на сам с собою разучивал.
Он явился мне со своими претензиями в очень неподходящее время – я как раз на кухне то ли варил, то ли жарил яйца. До чая было ещё далеко.
И я поначалу, между прочим, изо всех сил старался разговаривать с полнейшим уважением. Он же… в «Мама, не горюй – 2» два бычары спрашивают: «Он что – нас провоцирует?» - «Провоцирует!» - восторженно визжат обожаемые мною «Штучки».
Вообще-то… ты уж прости мне, Гена? А если простил – согласись, что уж очень похоже на истерику было твоё поведение. Мне помнится так: я пытался отмазываться, мол, гонишь ты, что ли? Да я вообще только из Москвы приехал. Ну да, ну Катя, ну знаю, ну и чё? Да мало ли какой Коровьев и мало ли в чьей комнате – я в Москве был, ты понимаешь? (пока ещё не «понял?»).
Вот врубись уже сейчас, Гена – я ведь понятия не имел ни о каких твоих с Кэт отношениях. Другое дело, что если бы даже и имел – всё равно не устоял бы от такого роскошного искушения. А отрицать всё всегда буду по-любому – чтоб сам ты понял, как глупо задавать такие вопросы. Даже если ты говоришь, что она сама тебе сказала – ну и кому ты, мужик, веришь? Они и не такое скажут. Вот если я увижу, что для тебя это не проблема – тогда порешаем по-братски. А если такие поводы вызывают в тебе конфликты – сделай так, чтоб я тебя не встречал. Шутка, конечно, и грубая – я просто пытаюсь передать атмосферу. Но реально есть тысячи книжек и фильмов о том, как негативны для жизни все эти принципы, которым следуют несчастные зомбаки.
Исчерпав аргументы, ты, Гена, стал описывать, каким видишь мой образ жизни.
Ты занимался провокацией, и в оконцовке я тебе не отказал, но как мне видится сейчас – залупляться мне было не на что. Что обидного в определении «животное»? Напротив, я даже радуюсь, я горд, мне льстит. Lion in Zion – разве это не животное? Да уж не людишки с этими их парниковыми эффектами и ядерными зимами.
Моя тётя, рождённая на 10-м году советской власти, спрашивает меня: «Ну что же это такое – этот ваш бог? Может… это такая химическая формула?» Она биолог по образованию, ну и по химии по ходу волочёт.
Читал я потом книжку «Физика веры», в которой доказывается, что бог (или не помню, с какой у них там буквы) есть – таки есть, и вот вам детектив об уравнениях учёных, имена которых у всех на слуху. Из коих (уравнений) сделали окончательные выводы учёные современные, может, вы и не слышали никогда таких фамилий – а что вы вообще слышали? В общем, список литературы прилагается – наверняка есть такой востребованный жанр: список использованной литературы, и есть в нём свои мастера. Почему-то у меня такое ощущение – сейчас такое время, что отпечатать можно всё, что хочешь, лишь бы нашлись желающие запасть на твои задвиги. С любыми рисунками и фантазиями, хоть с тем же списком.
И на кого-то это явно рассчитано. Конечно, гораздо более цинично, чем “Yes” и прочие продукты интеллекта, но нацелено на то же – восхититесь материальной филигранностью, если рождены глухими к воплям матери-природы.
Нужна формула бога? Вот вам уравнения, схемы и графики. Торсионные поля, информация. Хорошо думаешь – ещё лучше закручиваешь эти поля, плохо поступаешь – раскручиваешь их обратно, уничтожая тем самым какую-то часть информации, в общем – бога. Он, правда, беспредельный, заебёшься стирать(7) , но всё равно – гады, кто так себя ведёт.

Я любил “Genesis”, а Гена считал их попснёй – вроде похоже по жанру на “Yes”, но на самом деле – никакой виртуозности. А меня цепляло, а “Yes” – никаким местом. Сложно, умно – но совершенно бесчувственно. Другое дело – сольники Уэйкмана. Но как раз их Гена тоже считал лёгким жанром. Кстати, вокалист его группы пытался петь под Андерсона, конечно… лет через 10 он позвонил мне в Москве с просьбой отвезти в Домодедово, чтобы встретить его жену. Всю дорогу он крестился на все купола и вообще проявлял все хрестоматийные признаки неофита. А возле самого Домодедова, на последнем посту меня остановили гаишники и забрали права за то, что от меня якобы запах перегара. Хорошо хоть у него тоже были права, причём с собой. Сразу он об этом не сказал.
Так что если в этом смысле – мне очень нравится быть животным, я бы помёр со скуки, если б это было не так.

Гена не разговаривал со мной до окончания им института. Через пару лет после его окончания встретил я его случайно на Загородном возле Пяти Углов – вроде оттаял. Поболтали.
                                                            

                                                               21.05.06, 19:09 - 30.01.2007 18:58
 

                                                      Приложение.
***
в аллеях ржавое железо
 с утра туман
и ты сказала: бесполезно
 ты просто пьян

и в чёрный пруд, чуть не заплакав
 я бросил ключ
как в тьму холерного барака
 последний луч


* * *
мне в кайф в идущих мне навстречу
отыскивать твои черты
весь мир, вся осень – это ты
действительно – зачем нам встреча?

всё золото прозрачных парков
мне не собрать – да и зачем
с тобою не было проблем
ценнее не было подарка

и снова день прошёл, и вечер
и сердце… да – конечно, ждёт!
нет, что за осень – ведь уйдёт!
ведь кончится… когда же встреча?

* * *

твоё лицо, склонённое, колышется
в ручье моих бегущих к утру снов
и потому порывистее дышится
что я в тебе проснуться не готов

и снова день, сомнением израненный
и не имеет смысла ждать весну
и не дождавшись боли узнавания
я снова, как в последний раз, усну

* * *

мой парус понял – курс внезапно сбит
тайфуном налетевшего порыва
и не заснуть, и счёт уже открыт
и тело так и тянется к обрыву

душа болит, хоть и в здоровом теле
и в чём бы там судья ни упрекал
я точно знаю – истина в постели
уже лечу в глаза твоих зеркал
и нету сил держаться на пределе

* * *

профессор чертит на доске
каббалистические схемы
студенты в утренней тоске
вникают – мне бы их проблемы

а я вымучиваю стих
поскольку лишь одно волнует:
дождусь ли снова я твоих
стробирующих поцелуев?

* * *

в душе ты веришь, но не знаешь
что ты богиня и княжна
и, словно Золушка,  мечтаешь
чтоб стала хоть рабу нужна

колдунья, хочешь ты лишиться
своих с ума сводящих чар
и в жизнь другую погрузиться
едва лишь эту жизнь начав

* * *

желанным всем, и всем, кто позовёт
не бойтесь сообщить
    секретный код

* * *

губы дрожат
ничего не сказать
жалом ножа
судьбы связать

броситься в пляс
вылететь вон
это о нас
кричит саксофон

сердце дрожит
выход из тьмы
я буду жить
ты это мы

* * *

я писал стихи другой
оказалась ты
в дымке парус голубой
южные мечты

мы мечтали пить до дна
крымское вино
только не было вина
было лишь одно

был я счастлив, что я весь
сильный и нагой
был я счастлив, что я здесь
хоть писал другой

думал – клёвая она
оказалась ты
ей осталась лишь вина
ей досталось лишь вина
нам живой мечты

* * *

на рассвете тёмно-алый
катится трамвай
едет парень, чуть усталый
источает рай

весь вагон уже вдыхает
жгучие духи
а парнишка отдыхает
и в глазах стихи

кто же та герла святая
что смогла понять
он в заплатках и в трамвае
что он мог ей дать

сразу видно, что чужую
не сосал он кровь
алый цвет его целует
а в глазах любовь

кровью нищих не напился
и не воровал
как же он её добился
что же он ей дал

и трамвай его качает
на границе сна
и из-под ресниц лучами
брызгает весна

* * *

снова и снова
    искать и искать
пить не напиться и расплескать
бег ниоткуда
    и в никуда
только под током
    звенят провода

смена трамваев
    подъездов квартир
страх быть непрошенным
    гостем на пир
лица открытые и на замке
руки
    на аварийном звонке

сеять и сеять
    брызги стихов
пусть на бетонное
    поле лохов
знаю – цветы не проломят броню
знаю жалею и не виню
                                            сентябрь – октябрь 1987