Правдивые сказки

Настоящего Индейца

По синьке и шапка. (“Who the cap fit let them wear it”)

                                                                                                       Индеепендент «Глас»
                                                                                                       Апрель –  2000


Что ни говори, синька всё же чревата. Хорошенько засинячишь – непременно засвинячишь. Олди любое бухло называет чернильце.
Оглядываясь на немалый жизненный опыт, не могу припомнить ни одной negative vibration в связи с ganja. А как в Азии завис? Ни фига. Если бы не жрали водяру в вокзальном ресторане, ничего бы не случилось: для начала у нашего случайного подельника не возникли бы проблемы с открыванием камеры хранения, а возникли бы – он бы не додумался пойти звать мента эту камеру открыть; такой кретин, что пошёл бы? тогда, во всяком случае, уж мы бы не были столь беспечны, сообразили бы, что он может нас сдать.
Гипотетически – надо знать меру, но кто ж её знает? Пример – последний визит Парфёна. Как я ни тренируюсь, за ним мне не угнаться. Дело ведь не в количестве выпитого, а в скорости употребления. Он ведь принципиально не курит ганджа (не по этим делам), вот и приходится с ним бухать.

Появился он точно по плану. В день рождения Майка я встал пораньше, добродушно дождался, пока Галочка с Машей соберутся, отвёз их на электричку, купил бутылочку пивка и завалился снова спать. Проснулся, пока готовится хавчик, мою полы, и тут звонок. Парфён! Но я сделал вид, что это в порядке вещей – а, это ты, заходи, я вот сейчас полы домою. Потому что и на самом деле знал, что он появится – он ведь собирался приехать на Умкин бёсдник, а тут ещё и сэйшен в честь Майка, а у него там в Днепре есть хлопчик с Интернетом, который знает расписание всех сэйшенов.
Поглощая второй завтрак, я давил косяка на Парфёновское пиво и совещался с ним: а может, всё же на метро поехать, а не на машине? Хоть раз в жизни нажраться на сэйшене, как в былые времена. Парфён не возражал, но я-то знаю, как любит он прокатиться по Москве, и поэтому решил: туда доедем на машине, а там будет видно.

Сэйшен был в к/т «Улан-Батор» на «Академической». Чтобы Парфёну было о чём вспомнить, я выбрался на тротуар, разгоняя тусовщиков, подъехал к самому входу и стал здороваться с Антоном – его всегда можно узнать издалека по отдельному пучку волос поверх завидно густой шевелюры, а вблизи по бакенбардам – и прочими именитыми, но не настолько броскими хипаками.
Парфён беспокоился насчёт вписки. Я продемонстрировал ему, что уже не звоню загодя, виляя хвостиком, чтобы потом протиснуться мимо очереди и с небрежно гордым видом попросить посмотреть в списке Фила.
-    Ща всё будет, - сказал я Парфёну, - вон, например, Юля стоит.
-    Наташа, по-моему, - поправил меня Парфён.
-    Как? – изумился я. - Помнишь, у Ксюши-то…
-    Ну да, Юля потом ушла, а это Наташа.
-      Да? – почесал я репу. – То-то я спрашивал в «Форпосте» Юлю, а мне говорят: у нас такой нет…
С Юлей, то есть Наташей, мы, конечно, восторженно поприветствовались, но зачем просить её и даже вынырнувшего как всегда, как чёрт из табакерки, Пенькина, если где-нибудь сейчас непременно появится кто-нибудь из «Титаника», и всё пойдёт по плану.
Не успели мы выкурить по полсигаретки у разверстого заднего входа, как из него явились Сева с Борей.
-    Фил! Ништяк! Есть чё-нибудь?
-       Сева, вот знаешь, самая последняя бошечка, приберегал специально… - хотя все так говорят, в данном случае это было правдой.
Пришлось перегонять Кобылу к заднему входу, снова раздвигая, на этот раз багажником, густеющую толпу.
Боря уже сходил за Мышей, Парфён как не пыхающий отправился потусоваться самостоятельно.
Когда мы уже вылезли из машины и переминались кружком, осознавая метаморфозы, подошла Лёля.
-    Фил, ты как всегда – бодрый и загорелый уже.
Я, конечно, не стал говорить, что зато она сегодня почему-то бледная, с бесцветными губами, нет, я разулыбался, как только мог, и стал извергать какую-то куртуазную ахинею, она отвечала покалывающе-критически, но тут мне на помощь пришёл Сева и скрестил с ней клинки. А меня позвал Парфён – он встретил двух знакомых герлов и хотел представить нас друг другу.
Где только Парфён, как на подбор, таких герлов выискивает? Надеюсь, мне достаточно достоверно удалось сделать вид, что я очень рад.
Вернувшись к Оле, я долго взывал к ней – Оля, посмотри, вон Парфён, ну Оля же, - даже подёргал её за рукав, но она была целиком захвачена поединком с Севой, как единоборством с виртуальным монстром. Я подождал было, но представил, как это может выглядеть со стороны – вот с какими знатными звездами стою и не прогоняют – и вернулся к Парфёну с герлами: я была с моим народом.
Герлы, оказалось, должны были ехать с Парфёном в одном поезде, однако Парфёна сняли с поезда, разоблачив липовый студенческий, и он поехал следующим. Ехали они вместе специально на сэйшен и, гуляя сегодня по Арбату, уже, с облегчением услышал я, купили на него билеты. Ну и правильно, говорю, музыкантам тоже надо пиво себе покупать и молоко детишкам. А про себя прикидываю: это, значит, в такой компании Парфён собирался ко мне заявиться, блеснуть чешуёй. Намерение заслуживает всяческого поощрения, но вкус… Не то чтобы плохо, а просто никак, не за что зацепиться. Ещё девочки, а уже тётушки. По инерции я даже напрягся, пытаясь приглядеться, но выяснив, что после сэйшена они твёрдо намерены ехать к родственникам, окончательно успокоился.
В общем, я согласился с Парфёном, что одну-то пивка выпить можно, к концу сэйшена всяко выветрится. Прихлёбывая, мы с Севой степенно рассуждали о возможной записи им Мильёна, Парфён взывал ко мне – сэйшен уже начинается – но его уже вписывал Вовка Блюзмен, моя помощь была не нужна, а где встретимся? ну, сэйшен ещё долгий…
Когда я вошёл в зал, на сцене был парнишка с гитарой и второй гитарист ему аккомпанировал. Все, кроме меня, его знали, позже Боря объяснил мне: потому что часто играет на Арбате. «Как-то и я с ним играл, что-то мы записывали, а сейчас в упор не узнаёт».
Я потусовался под сценой, принял за Вову Орского другого Вову, такого же волосато-бородатого, но для отличия в джинсах-суперклёш с цветочными аппликациями. Потом поднялся повыше и нашёл свободное кресло.
Объявили «Зимовье зверей» – то-то Парфён порадуется. Главный Зимовщик оказался похож на пухлого еврейского мальчика, образцово играющего на скрипке, никак по его виду нельзя было предположить, что это он сочиняет такие пронзительные тексты, но когда он запел – «Города, которых не стало»! – у меня сразу выступили слёзы. Впрочем, остальные песни были новые, а с первого раза всегда плохо доходит. Слова вроде по-прежнему навороченные, а к музыке надо ещё привыкнуть… Расчувствовавшись от «Городов», я пошёл снова за пивом.
Знамение – мне досталась последняя бутылка «Лидского», с витрины. Это пиво белорусское и поэтому дешёвое, при этом вкуснее любого московского, и даже клинского и тверского, и тем более балтийского. Я прогнозировал продавщице, что к концу вечера у неё вообще никакого пива не останется – а что такое, удивилась она, - да вон ребята день рожденья празднуют.
Ребят собралось тыщи три уж точно, может больше.
Дальше мы с Севой и Борей курсировали от заднего входа к палатке и обратно. Нехорошая атмосфера в гримёрке, сказал мне Боря, никакого братства, все крутые, а ты тут кто такой.
По ходу встретилась Искорка: привет, Фил, тебя Би всё разыскивала. Н-да? что-то не похоже. Знаешь, последнее время так напряжно стало вписываться у Ибси, Элен что-то недовольна… Ну давай я тебя впишу. Ой, правда?! я даже торжественно обещаю не приставать. Ну, это мы там разберёмся. Только ты не потеряйся, я тут ещё потусуюсь, ладно?
Подсуетилась ещё какая-то герла, приметив, какой я счастливый. Стала рассказывать, как занайтует сейчас с двумя детьми в спальнике прямо на газоне. Они приехали на сэйшен из Орла и ко всему привычные,  вот только дождик, жалко, накрапывает. Оценив её стрижку под мальчика, я прикинул, что жилплощадь у меня всё же крайне ограниченная, но мигом нашёлся: а хочешь посторожить мою машину? Я вон с Галинкой и Машей сколько раз в ней спал – милое дело. Она не могла поверить свалившемуся счастью.
И наконец – Умка! Я протиснулся в зал, меня потолкали броуновские тусовщики, я вдруг заметил пустое кресло в первом ряду и примостился на спинке. На соседней спинке оказалась сидящей орловская мамаша, она решила, что я специально подсел к ней, обхватила меня и стала упоённо целовать. Заметив, что я уже вырываюсь, она чуть отстранилась и спросила: «Ну как?» – «Молодец, неплохо, - пробормотал я, задним числом осознавая, как сильно заглатывала она мой язык и как глубоко проникала своим извивающимся в мой рот. – Нет, правда, здорово, очень, только давай пока музон послушаем?». И выдержав для приличия паузу, встал, чтоб снова одному остаться.
Раньше только Мыша с Борей помогали Умке, на этот раз и Сева снизошёл. И это было божественно. Я не вслушивался в слова, не замечал, какая сейчас песня, а просто плыл в гипнотическом пульсе Севы с Борей, пронизанном припинкфлойденными гитарами, я растекался по вселенной, плача и смеясь от счастья и жалости. Последняя песня была настоящим Вудстоком – «Я бы рада бы в рай» минут на 20, со всеми делами, а когда Умка позвала на сцену Олю, и та появилась, по-кошачьи извиваясь от каждой выдавленной запредельной ноты – это была кульминация.
После такого Лёля соло уже не покатила – она почему-то решила выступать без ансамбля. Для начала, конечно, спела Майка, а дальше не знаю, потому что пошёл за пивом. Из экономии (побольше градуса за почти те же деньги) я сперва покупал «Балтику N°9», а когда и она кончилась – «N°6». Какой это было ошибкой, я почувствовал только на следующий день.
Дальнейшее помнится урывками. Стоим с Севой в очереди, как раз когда подошла наша, лезет какой-то щегол: ой, простите, так спешу. «На сцену опаздываешь?» – саркастически спрашивает Сева, но поддаваясь моему благодушию, пропускает – и этот бессовестный щенок покупает последнюю полуторалитровку «Красного востока», которую собирались купить мы, а нам приходится брать три поллитровых «Очаковских».
Рада подходила поболтать с Севой, а я развязно с ней флиртовал, игнорируя сопровождающего её длинноволосого блондина. Проявлял я к ней интерес только потому, что Рада, а сейчас не уверен – может, это и не Рада вовсе была?
Герла, имени которой я так и не выяснил, нашла меня и сказала, что дети уже хотят спать. Расположив детей в машине, я познакомился с ними, пока она ходила за булочками (десять рублей добрые люди подарили, похвасталась она), но сейчас уже забыл – может, Аркаша и Лиза? Девочка была лет трёх и простительно капризной, а мальчик лет пяти и очень солидный, рассудительный. Я показал ему, как отпирать и запирать изнутри машину, но потом оставил всё же зачем-то герле ключ, и это было ещё одной пьяной ошибкой.
Даже Силю я уже не слушал, не говоря уж о Чернецком. Я разыскивал (ждал, пока объявится) Искорку, потом Парфёна, потом мы с Парфёном долго ждали, пока Искорка попрощается где-то в зале с каким-то по счёту (она говорила мне, но я сразу запутался) из своих прежних мужей – есть у некоторых людей такая манера, чуть что называть человека мужем или там женой, любят они почему-то эти, столь ненавистные другим некоторым, слова.
Я не льстил, а на самом деле думал, что Искорка ровесница Би, ну может – на год-два старше. Оказалось – ровесница Парфёна. Всё дело было в легкомысленных рыжих косичках торчком. Личико – типичный русский Петрушка, слегка конопатое. Фигурка, выяснилось впоследствии, тоненькая и точёная, аккуратная и гибкая.
До «Новогиреева» я не утерпел – пиво – вывел их на «Перово» и пописал на мэрию. И рассказал, как недавно гуляли мы с Галкой и Машей по Арбату и я писал на Министерство иностранных дел. А ещё как гуляли мы с Инкой, Галкой и Машей вечером, и только я начал писать на забор нашего отделения милиции, а из-за забора выходит толстый мусор: «Ты чё, лохматый, совсем опух - на мусарню ссать?», пришлось убегать.
По дороге показал ребятам Филькину школу и соседний с ней участок, который мы с ним, Галкой и Инкой убирали после снегопадов, когда ещё не знали никакого «Титаника» и запойно слушали Чижа. На «Перово» я вышел не случайно: по дороге встречается «Берёзка», в которой всю ночь пиво дешевле, чем у метро, и – пора бы уж – водка.
А дальше… помню, что было чудесно, замечательно – но без подробностей. Пели, конечно – во всяком случае, гитара на следующий день была настроена. Насчёт Искорки я собирался приколоться с Парфёном втроём, но она утащила меня на кухню, а я по пьяни был уже настолько безвольным, что поддался. Ни единого кадра не помню, чем мы занимались, запомнилось только, что tunti у неё гладко выбритая, и это мне страшно понравилось. На другой день мне рассказали, что приходили соседи снизу (это уж Парфён так музыку врубал) – три часа ночи, а им утром на работу. А я вышел к ним в рубашке, но без трусов, и проповедовал, что работа – Babylon, призывал их пребывать forever love in Jah. Какой там на хуй Джа – дешевейшее русское народное ублюдочное алколоидное свинство.

На другой день начались убытки.
Машина оказалась пустой и запертой. Дверь я, к счастью, вскрывать умею, но вот с багажником ещё через пару дней пришлось повозиться, применить очень жёсткие меры. А новые замки обошлись в 105 рублей.
Внутри  воняло обезьянником. Проветрилось только через несколько дней.
Башка раскалывалась. Чифир, ванна – вроде отпустило, но ненадолго. А Парфён пиво попивает. А мне нужно везти их на Умкин бёсдник. А еду на автопилоте. Парфён хоть взбадривал меня – так невинно радовался, когда мы влетели в освещённую трубу под Кутузовским. Но сразу потом – пробка, по сантиметру от Мантулинской и практически до самого Хорошевского шоссе.
Искорка сказала, что на Умкином бёсднике планирует встретить аж трёх своих бывших мужей. Я рассказал, как тоже раз провёл пару дней в компании трёх своих герлов разных периодов: 58, 62 и 74 годов рождения. Это было на море.
-    Ну и чем кончилось?
-    Так они и не смогли между собой договориться. Тоже жёнами себя почитали.
По грунтовой дороге спустились (броневичок же) поближе к Москва-реке. Ребята, зная, куда идут, подкрепляются колбасой с булкой и с пивом, а мне даже кола в рот лезет, и вдруг я вспоминаю - !!! -–со вчерашней шишечки притарена пятулька. Только не надо табака добавлять, умоляет Искорка – она видите ли якобы его не переносит. Ну посмотри, вразумляю её, какой тут самый дэцел, что тут курить, если не разбавлять? И тогда она достаёт то, что курит вместо табака – в лавровый листик завёрнуты такие же, но дроблёные листики. Это эвкалипт, просвещает нас она. Ну давай, попробуем.
Через две затяжки меня так колбаснуло – ой, Джа, помилуй. Такой жар изнутри – я выскочил наружу, хватаю ртом воздух, сорвал с себя куртку и рубашку, а пот так и хлещет со лба и из-под мышек. Ой, не могу, ох, пошли уж скорее.
По такому случаю мы с Парфёном решили искупаться и показали стриптиз южан индейцев Умкиным приближённым. Если бы не эвкалипт, ничто другое не побудило бы меня лезть в эту мёртвую воду с радужными разводами.
Полегчало, но ненамного.
Полежал на травке. Стал накрапывать дождик, вынудив меня постепенно одеться. Может, пора катить, спросил я Парфёна. Но он уже пил с Борей (Умкиным) пиво, а там и водки кто-то принёс, Искорка, смотрю, тоже не скучает…
-    Прикинь, я уже и с тобой стал водным братом, - сообщил я Вове Орскому.
-    Если ты имеешь в виду Искорку, - лукаво прищурился из своей волосяной копны Вова, - так у нас тут половина тусовки братишек.
 И побрёл я сам по серо-бурому лесу, под тусклым небом, к провонявшей замусоренной кабине моего средства передвижения и прокорма.
Чтобы прийти в себя и настроиться, вымел хлебные крошки, бумажки, жестяные банки и пластиковые бутылки. Испытанное средство – если наводишь порядок вокруг себя, всё внутри тоже начинает становиться на свои места.
С тех пор, как Галочка научила меня клизмам, я забыл, что такое головная боль. Но теперь снова вспомнил, мой череп звенел и разрывался так, что я корчил рожи, зажмуривался и даже постанывал.
Перед поворотом на Электрозаводский мост нужно проезжать под мостом электрички. Обычно все поворачивают тут в три ряда, а на этот раз смотрю – все выстроились в один. Обхожу их, не снижая скорости, и сразу врубаюсь, в чём дело, но уже поздно. Прямо под мостом вырубили яму с отвесными краями, чтобы поставить на асфальт заплату.
Через какое-то время машину стало тащить налево, потом то налево, то направо, а когда я решился наконец заехать в автосервис, там удивились, как я вообще сюда доехал, и посоветовали никуда больше не ездить. Это уже дней через десять после того похмельного заезда. На запчасти баксов 50 и дня три мучений с ржавыми болтами. Может, решусь когда-нибудь.

Нет, я потом ещё пришёл было в себя. Очнулся уже в темноте, сходил к метро прозвониться – куда это Парфён запропастился, Искорка-то понятно – мужья… Скромненько пару пива… На другой день окончательно очухался, целый день разбирался с замками, под вечер выехал на заработки, дверь не запирал и свет не гасил – но Парфён так и не появился, хоть я и вернулся с портвейном. Пришлось самому потихонечку припить, чтоб не так мучительно одиноко было дожидаться. Утром поехал за водой для клуба и столкнулся с Парфёном в дверях подъезда.
Показал ему клуб – видишь, какие чаи, даже не подумаешь, что это чай, а вот чашечки ручной китайской работы, разобьёшь – 40 баксов, а вот какие хуёвинки тут продаются, да, цены… а вот это мой дизайн, практически бескорыстный. На Лубянке на подъезде к клубу толчея машин, тётка на иномарке, сдавая задним ходом, прогнула моё заднее крыло (только привёл кузов в относительный порядок!), а я даже не стал призывать её к ответу – показал Парфёну, какой я джентельмен, да и вообще в ломак было, с бадунища-то – и разборки.
Показал ему родник и каково это – таскать 20-литровые бутыли. Показал ему блядей на Тверской, самых по Москве внешне эффектных. После клуба, с честно заработанными калабашками, показал молдаванок на Электрозаводской, торгующих натуральной изабеллой. А вечером – сэйшен Умки, и туда мы поехали уже на метро. Ну дальше понятно, да?
Встреченная на сэйшене Искорка сказала, что её дожидается какой-то художник, помирающий от депрессухи. А я, значит, неунывающий индеец? Ну-ну… Пыталась навязать мне на вписку своего юного поклонника, в беседе я промежду прочим пробросил, что самый всё же кайфовый трах – не тет-а-тет, а два мальчика с одной девочкой, на что он убеждённо заявил, что поцеловаться взасос с мужчиной – это он ещё понимает, но делить с кем-то женщину!… Как, переспросил я, поцеловаться? С мужчиной? В общем, сбежал я потихоньку от них с Искоркой, пока мы на Арбате пытались разыскать Би, а Парфён ещё раньше потерялся, но смиренно ждал меня у подъезда, допили мы с ним портвейн, сходили за пивом и рыбой и по-тупому улеглись спать, без поцелуев. Нет ничего тупее – два мужика в одной комнате и ни единой герлы, так это опустошает!
На следующий день удалось вызвонить Анку, и мы замечательно провели время, причём платонически – что-то не хотелось мне опять крутить, гипнотизировать. Вот если бы она сама вдруг захотела, а так – не хотелось патологии. Мне просто приятно было ею любоваться, обезоруживающая меня красота… хоть и тяжеловат у неё низ лица, волосы скрадывают его, а общий облик, манера держаться – истинная леди, да и фигура безупречна. И по Новогирееву мы в темноте гуляли, и песни пели, и так всё было радостно и просветлённо, такая она всё же чистая и душевная девушка… что я даже ушёл спать в машину – может, хоть с Парфёном у них что-нибудь получится? В итоге потерял одну линзу.
Проснулся – опять один. Анка оставила позитивную записку, Парфён, как я выяснил по телефону, уже в Медведково у Добровольца. И так нестерпимо одиноко, так невозможно представить себе этот долгий день и вечер потом, что поехал я в Медведково, хоть никто меня особо не приглашал. Прихватил оставленную Инкой перед отъездом в Грецию заветную бутылку шампанского и самую распоследнюю шишечку, обнаруженную в майке с Бобом Марли, которая висела у меня на стене и которую я подарил Парфёну. Денег уже не было ни копейки (то есть копейки и были), проезд на общественном транспорте у меня бесплатный.
-    По утрам шампанское пьют только аристократы и дегенераты, - сказал Парфён.
-    И кастраты, - механически скаламбурил я.
Появившейся на кухне заспанной Ксении я рассказал, что слушал, как она вела хит-парад на «Радио 101». Только я не понял, почему она начала с «Руки вверх».
-    Они что, заплатили за это?
-    Да ты что?
-    Так значит, ещё и бесплатно?! Зато как ты сама спела – мне так понравилось!
-    Да? Это совсем новая песня…
А дальше мне даже вспоминать не хочется. Например – кошмар, мучавший меня ещё несколько дней, бывает, что такие кошмары снятся, но тут быль. Идём на шашлыки, нужно пересечь Московскую окружную (перед этим вся толпа с полчаса ждала уже на улице, пока из квартиры выберутся Наташа с Ксенией, такие у этих девочек наслаждения – ясно ведь, что того же Добровольца так все дружно дожидаться не стали бы, догонит, а вот без девушек – какой шашлык; это естественно и это очевидно, но так приятно лишний раз в этом убедиться. И поубеждаться подольше), тут уже девочки рванули вперёд прямо сквозь машины, мы с Парфёном по запаре вслед за ними. И вот стоим мы у разделительного бетонного заборчика, никто за нами не последовал (поплелись к переходу), герлы уже по лесу идут, а у нас перед носом по крайней полосе несутся самые поспешающие иномарки и девятки, 150 км/час, наверно, следующая полоса 130, остальные 100, пропускать нас никто, разумеется, не собирается, позади то же самое, а жизнь, в отличие от компьютерных игр, всего одна.
В общем, вот так. Джа помог, конечно, но в целом – это символ.
Поздним вечером (еле на метро успел), Наташа прогнала меня домой. Потом я расспрашивал, никто не может припомнить, чтобы я как-то там хулиганил, Наташа утверждает, что я грязно приставал к Ксении (но на словах же, не правда ли? грязно-таки), а может, не знаю, наоборот, к Наташе не приставал? она приятная на вид, но ведь была с постоянным ухажёром… в общем, с тех пор и до сих пор меня там не любят. С учётом моих прежних с Ксюшей (а потом и наших с ней с Парфёном) отношений получается, что приставать – прерогатива женщины, а мужчина должен терпеливо дожидаться, пока ей вдруг вступит знамение.
И дальше заключительный аккорд убытков. Проснулся я, как часто у алкоголиков бывает, слишком рано и необычайно одинок. Разменял ну самые уже последние два бакса, купил пива и поехал за Галочкой в Коломну – пусть хоть напоследок на Парфёна посмотрит. Трезвый я бы, может, догадался вынести его рюкзак в коридор и запереть комнату… впрочем – что ж ему, на кухне меня дожидаться? Без музона?
Парфён не стал меня дожидаться, у него, проезжего, куча дел – да он просто синяк, твой Парфён, говорит Галочка, помнишь, как он в Крыму за две недели так и не смог дойти от Орджо до Когтибля, чтоб Олди повидать? Нет, возражаю, не просто, и ты прекрасно об этом знаешь. Пока ещё не просто. Может, кассету тебе поставить, напомнить?
 А к моему соседу Пете как раз приехал сын, 16 лет – в общем, дематериализовались три компутерных сидюка (чужих, для себя я на такое не разоряюсь) и  аудиокассета, типа – в таком бардаке сразу не заметят, а уж потом и не вспомнят… С сидюками Инночка помогла разобраться, а вот кассета была уникальная – квартирник Умки в Феодосии, впрочем, я вполне мог дать эту кассету Искорке и забыть, но сидюки – явно работа Петиного отпрыска. Был уже прецедент – Петина бабища украла из ванной «скраб» и почти новые колготки.
В общем, теперь у меня с Петей холодная война, а ведь жили душа в душу. Что он бухает – с кем не бывает, что в ванную за полгода ещё ни разу не заходил и соответственно пахнет – ну, терпят же люди домашних животных, но крысятничество (так на зоне называют тех, кто пиздит у соседей по хате) я стерпеть не могу. А он ещё и распустился после визита Парфёна, кроме сына стал таскать алкашек, визжащих по ночам – мол, раз Фил тоже себе такое позволяет. А на замечания огрызается. Доведёт он меня до греха, спровоцирует на чёрную магию. Вот пишу о нём, причём бесплатно, просто довожу до сведения Джа – уже магия, но пока не чёрная. А чёрная – это когда просыпаешься среди ночи, например, с бадунища или потому что ганджа давно не курил, и начинаешь мучительно больно перебирать былые обиды, и знаешь при этом, что самому же себе в первую очередь вредишь, а не в силах удержаться от этого садо-мазо. В таких случаях нужно попробовать что-нибудь написать, или на гитарке поиграть, или просто за пивом прогуляться, а если так и продолжаешь лежать – тут-то и проливается в мироздание гнойная чернушка.
Первый день страстной недели – не самое подходящее время для того, чтобы переламываться и спрыгивать. Паранойя – боишься выйти на улицу, а собираешься с силами, приводишь себя в порядок и выходишь – так и кажется, что окружающие всё про тебя знают. Не все, конечно, но сразу видишь этих вампиров, дохлых, которые так и выискивают, к кому бы присосаться. Петя, например, из таких, да и мусора в основном на это натасканы. Паранойя – это когда потерял шапку-невидимку. Держи колпак, как говорит Олди.
А тут ещё девочку прямо у нас под балконом новенькая девятка сбила. Как специально для полного антуража. Так и кажется – на её месте должен был быть я (напьёшься – будешь).
 Кроссовками на босу ногу я натёр себе стигмы. Да и вообще здоровье пошатнулось.

Вот что значит – не по этим делам. Хорошо хоть – терять особо нечего.
Индеепендент «Глас»
Апрель –  2000


Что ни говори, синька всё же чревата. Хорошенько засинячишь – непременно засвинячишь. Олди любое бухло называет чернильце.
Оглядываясь на немалый жизненный опыт, не могу припомнить ни одной negative vibration в связи с ganja. А как в Азии завис? Ни фига. Если бы не жрали водяру в вокзальном ресторане, ничего бы не случилось: для начала у нашего случайного подельника не возникли бы проблемы с открыванием камеры хранения, а возникли бы – он бы не додумался пойти звать мента эту камеру открыть; такой кретин, что пошёл бы? тогда, во всяком случае, уж мы бы не были столь беспечны, сообразили бы, что он может нас сдать.
Гипотетически – надо знать меру, но кто ж её знает? Пример – последний визит Парфёна. Как я ни тренируюсь, за ним мне не угнаться. Дело ведь не в количестве выпитого, а в скорости употребления. Он ведь принципиально не курит ганджа (не по этим делам), вот и приходится с ним бухать.

Появился он точно по плану. В день рождения Майка я встал пораньше, добродушно дождался, пока Галочка с Машей соберутся, отвёз их на электричку, купил бутылочку пивка и завалился снова спать. Проснулся, пока готовится хавчик, мою полы, и тут звонок. Парфён! Но я сделал вид, что это в порядке вещей – а, это ты, заходи, я вот сейчас полы домою. Потому что и на самом деле знал, что он появится – он ведь собирался приехать на Умкин бёсдник, а тут ещё и сэйшен в честь Майка, а у него там в Днепре есть хлопчик с Интернетом, который знает расписание всех сэйшенов.
Поглощая второй завтрак, я давил косяка на Парфёновское пиво и совещался с ним: а может, всё же на метро поехать, а не на машине? Хоть раз в жизни нажраться на сэйшене, как в былые времена. Парфён не возражал, но я-то знаю, как любит он прокатиться по Москве, и поэтому решил: туда доедем на машине, а там будет видно.

Сэйшен был в к/т «Улан-Батор» на «Академической». Чтобы Парфёну было о чём вспомнить, я выбрался на тротуар, разгоняя тусовщиков, подъехал к самому входу и стал здороваться с Антоном – его всегда можно узнать издалека по отдельному пучку волос поверх завидно густой шевелюры, а вблизи по бакенбардам – и прочими именитыми, но не настолько броскими хипаками.
Парфён беспокоился насчёт вписки. Я продемонстрировал ему, что уже не звоню загодя, виляя хвостиком, чтобы потом протиснуться мимо очереди и с небрежно гордым видом попросить посмотреть в списке Фила.
-    Ща всё будет, - сказал я Парфёну, - вон, например, Юля стоит.
-    Наташа, по-моему, - поправил меня Парфён.
-    Как? – изумился я. - Помнишь, у Ксюши-то…
-    Ну да, Юля потом ушла, а это Наташа.
-      Да? – почесал я репу. – То-то я спрашивал в «Форпосте» Юлю, а мне говорят: у нас такой нет…
С Юлей, то есть Наташей, мы, конечно, восторженно поприветствовались, но зачем просить её и даже вынырнувшего как всегда, как чёрт из табакерки, Пенькина, если где-нибудь сейчас непременно появится кто-нибудь из «Титаника», и всё пойдёт по плану.
Не успели мы выкурить по полсигаретки у разверстого заднего входа, как из него явились Сева с Борей.
-    Фил! Ништяк! Есть чё-нибудь?
-       Сева, вот знаешь, самая последняя бошечка, приберегал специально… - хотя все так говорят, в данном случае это было правдой.
Пришлось перегонять Кобылу к заднему входу, снова раздвигая, на этот раз багажником, густеющую толпу.
Боря уже сходил за Мышей, Парфён как не пыхающий отправился потусоваться самостоятельно.
Когда мы уже вылезли из машины и переминались кружком, осознавая метаморфозы, подошла Лёля.
-    Фил, ты как всегда – бодрый и загорелый уже.
Я, конечно, не стал говорить, что зато она сегодня почему-то бледная, с бесцветными губами, нет, я разулыбался, как только мог, и стал извергать какую-то куртуазную ахинею, она отвечала покалывающе-критически, но тут мне на помощь пришёл Сева и скрестил с ней клинки. А меня позвал Парфён – он встретил двух знакомых герлов и хотел представить нас друг другу.
Где только Парфён, как на подбор, таких герлов выискивает? Надеюсь, мне достаточно достоверно удалось сделать вид, что я очень рад.
Вернувшись к Оле, я долго взывал к ней – Оля, посмотри, вон Парфён, ну Оля же, - даже подёргал её за рукав, но она была целиком захвачена поединком с Севой, как единоборством с виртуальным монстром. Я подождал было, но представил, как это может выглядеть со стороны – вот с какими знатными звездами стою и не прогоняют – и вернулся к Парфёну с герлами: я была с моим народом.
Герлы, оказалось, должны были ехать с Парфёном в одном поезде, однако Парфёна сняли с поезда, разоблачив липовый студенческий, и он поехал следующим. Ехали они вместе специально на сэйшен и, гуляя сегодня по Арбату, уже, с облегчением услышал я, купили на него билеты. Ну и правильно, говорю, музыкантам тоже надо пиво себе покупать и молоко детишкам. А про себя прикидываю: это, значит, в такой компании Парфён собирался ко мне заявиться, блеснуть чешуёй. Намерение заслуживает всяческого поощрения, но вкус… Не то чтобы плохо, а просто никак, не за что зацепиться. Ещё девочки, а уже тётушки. По инерции я даже напрягся, пытаясь приглядеться, но выяснив, что после сэйшена они твёрдо намерены ехать к родственникам, окончательно успокоился.
В общем, я согласился с Парфёном, что одну-то пивка выпить можно, к концу сэйшена всяко выветрится. Прихлёбывая, мы с Севой степенно рассуждали о возможной записи им Мильёна, Парфён взывал ко мне – сэйшен уже начинается – но его уже вписывал Вовка Блюзмен, моя помощь была не нужна, а где встретимся? ну, сэйшен ещё долгий…
Когда я вошёл в зал, на сцене был парнишка с гитарой и второй гитарист ему аккомпанировал. Все, кроме меня, его знали, позже Боря объяснил мне: потому что часто играет на Арбате. «Как-то и я с ним играл, что-то мы записывали, а сейчас в упор не узнаёт».
Я потусовался под сценой, принял за Вову Орского другого Вову, такого же волосато-бородатого, но для отличия в джинсах-суперклёш с цветочными аппликациями. Потом поднялся повыше и нашёл свободное кресло.
Объявили «Зимовье зверей» – то-то Парфён порадуется. Главный Зимовщик оказался похож на пухлого еврейского мальчика, образцово играющего на скрипке, никак по его виду нельзя было предположить, что это он сочиняет такие пронзительные тексты, но когда он запел – «Города, которых не стало»! – у меня сразу выступили слёзы. Впрочем, остальные песни были новые, а с первого раза всегда плохо доходит. Слова вроде по-прежнему навороченные, а к музыке надо ещё привыкнуть… Расчувствовавшись от «Городов», я пошёл снова за пивом.
Знамение – мне досталась последняя бутылка «Лидского», с витрины. Это пиво белорусское и поэтому дешёвое, при этом вкуснее любого московского, и даже клинского и тверского, и тем более балтийского. Я прогнозировал продавщице, что к концу вечера у неё вообще никакого пива не останется – а что такое, удивилась она, - да вон ребята день рожденья празднуют.
Ребят собралось тыщи три уж точно, может больше.
Дальше мы с Севой и Борей курсировали от заднего входа к палатке и обратно. Нехорошая атмосфера в гримёрке, сказал мне Боря, никакого братства, все крутые, а ты тут кто такой.
По ходу встретилась Искорка: привет, Фил, тебя Би всё разыскивала. Н-да? что-то не похоже. Знаешь, последнее время так напряжно стало вписываться у Ибси, Элен что-то недовольна… Ну давай я тебя впишу. Ой, правда?! я даже торжественно обещаю не приставать. Ну, это мы там разберёмся. Только ты не потеряйся, я тут ещё потусуюсь, ладно?
Подсуетилась ещё какая-то герла, приметив, какой я счастливый. Стала рассказывать, как занайтует сейчас с двумя детьми в спальнике прямо на газоне. Они приехали на сэйшен из Орла и ко всему привычные,  вот только дождик, жалко, накрапывает. Оценив её стрижку под мальчика, я прикинул, что жилплощадь у меня всё же крайне ограниченная, но мигом нашёлся: а хочешь посторожить мою машину? Я вон с Галинкой и Машей сколько раз в ней спал – милое дело. Она не могла поверить свалившемуся счастью.
И наконец – Умка! Я протиснулся в зал, меня потолкали броуновские тусовщики, я вдруг заметил пустое кресло в первом ряду и примостился на спинке. На соседней спинке оказалась сидящей орловская мамаша, она решила, что я специально подсел к ней, обхватила меня и стала упоённо целовать. Заметив, что я уже вырываюсь, она чуть отстранилась и спросила: «Ну как?» – «Молодец, неплохо, - пробормотал я, задним числом осознавая, как сильно заглатывала она мой язык и как глубоко проникала своим извивающимся в мой рот. – Нет, правда, здорово, очень, только давай пока музон послушаем?». И выдержав для приличия паузу, встал, чтоб снова одному остаться.
Раньше только Мыша с Борей помогали Умке, на этот раз и Сева снизошёл. И это было божественно. Я не вслушивался в слова, не замечал, какая сейчас песня, а просто плыл в гипнотическом пульсе Севы с Борей, пронизанном припинкфлойденными гитарами, я растекался по вселенной, плача и смеясь от счастья и жалости. Последняя песня была настоящим Вудстоком – «Я бы рада бы в рай» минут на 20, со всеми делами, а когда Умка позвала на сцену Олю, и та появилась, по-кошачьи извиваясь от каждой выдавленной запредельной ноты – это была кульминация.
После такого Лёля соло уже не покатила – она почему-то решила выступать без ансамбля. Для начала, конечно, спела Майка, а дальше не знаю, потому что пошёл за пивом. Из экономии (побольше градуса за почти те же деньги) я сперва покупал «Балтику N°9», а когда и она кончилась – «N°6». Какой это было ошибкой, я почувствовал только на следующий день.
Дальнейшее помнится урывками. Стоим с Севой в очереди, как раз когда подошла наша, лезет какой-то щегол: ой, простите, так спешу. «На сцену опаздываешь?» – саркастически спрашивает Сева, но поддаваясь моему благодушию, пропускает – и этот бессовестный щенок покупает последнюю полуторалитровку «Красного востока», которую собирались купить мы, а нам приходится брать три поллитровых «Очаковских».
Рада подходила поболтать с Севой, а я развязно с ней флиртовал, игнорируя сопровождающего её длинноволосого блондина. Проявлял я к ней интерес только потому, что Рада, а сейчас не уверен – может, это и не Рада вовсе была?
Герла, имени которой я так и не выяснил, нашла меня и сказала, что дети уже хотят спать. Расположив детей в машине, я познакомился с ними, пока она ходила за булочками (десять рублей добрые люди подарили, похвасталась она), но сейчас уже забыл – может, Аркаша и Лиза? Девочка была лет трёх и простительно капризной, а мальчик лет пяти и очень солидный, рассудительный. Я показал ему, как отпирать и запирать изнутри машину, но потом оставил всё же зачем-то герле ключ, и это было ещё одной пьяной ошибкой.
Даже Силю я уже не слушал, не говоря уж о Чернецком. Я разыскивал (ждал, пока объявится) Искорку, потом Парфёна, потом мы с Парфёном долго ждали, пока Искорка попрощается где-то в зале с каким-то по счёту (она говорила мне, но я сразу запутался) из своих прежних мужей – есть у некоторых людей такая манера, чуть что называть человека мужем или там женой, любят они почему-то эти, столь ненавистные другим некоторым, слова.
Я не льстил, а на самом деле думал, что Искорка ровесница Би, ну может – на год-два старше. Оказалось – ровесница Парфёна. Всё дело было в легкомысленных рыжих косичках торчком. Личико – типичный русский Петрушка, слегка конопатое. Фигурка, выяснилось впоследствии, тоненькая и точёная, аккуратная и гибкая.
До «Новогиреева» я не утерпел – пиво – вывел их на «Перово» и пописал на мэрию. И рассказал, как недавно гуляли мы с Галкой и Машей по Арбату и я писал на Министерство иностранных дел. А ещё как гуляли мы с Инкой, Галкой и Машей вечером, и только я начал писать на забор нашего отделения милиции, а из-за забора выходит толстый мусор: «Ты чё, лохматый, совсем опух - на мусарню ссать?», пришлось убегать.
По дороге показал ребятам Филькину школу и соседний с ней участок, который мы с ним, Галкой и Инкой убирали после снегопадов, когда ещё не знали никакого «Титаника» и запойно слушали Чижа. На «Перово» я вышел не случайно: по дороге встречается «Берёзка», в которой всю ночь пиво дешевле, чем у метро, и – пора бы уж – водка.
А дальше… помню, что было чудесно, замечательно – но без подробностей. Пели, конечно – во всяком случае, гитара на следующий день была настроена. Насчёт Искорки я собирался приколоться с Парфёном втроём, но она утащила меня на кухню, а я по пьяни был уже настолько безвольным, что поддался. Ни единого кадра не помню, чем мы занимались, запомнилось только, что tunti у неё гладко выбритая, и это мне страшно понравилось. На другой день мне рассказали, что приходили соседи снизу (это уж Парфён так музыку врубал) – три часа ночи, а им утром на работу. А я вышел к ним в рубашке, но без трусов, и проповедовал, что работа – Babylon, призывал их пребывать forever love in Jah. Какой там на хуй Джа – дешевейшее русское народное ублюдочное алколоидное свинство.

На другой день начались убытки.
Машина оказалась пустой и запертой. Дверь я, к счастью, вскрывать умею, но вот с багажником ещё через пару дней пришлось повозиться, применить очень жёсткие меры. А новые замки обошлись в 105 рублей.
Внутри  воняло обезьянником. Проветрилось только через несколько дней.
Башка раскалывалась. Чифир, ванна – вроде отпустило, но ненадолго. А Парфён пиво попивает. А мне нужно везти их на Умкин бёсдник. А еду на автопилоте. Парфён хоть взбадривал меня – так невинно радовался, когда мы влетели в освещённую трубу под Кутузовским. Но сразу потом – пробка, по сантиметру от Мантулинской и практически до самого Хорошевского шоссе.
Искорка сказала, что на Умкином бёсднике планирует встретить аж трёх своих бывших мужей. Я рассказал, как тоже раз провёл пару дней в компании трёх своих герлов разных периодов: 58, 62 и 74 годов рождения. Это было на море.
-    Ну и чем кончилось?
-    Так они и не смогли между собой договориться. Тоже жёнами себя почитали.
По грунтовой дороге спустились (броневичок же) поближе к Москва-реке. Ребята, зная, куда идут, подкрепляются колбасой с булкой и с пивом, а мне даже кола в рот лезет, и вдруг я вспоминаю - !!! -–со вчерашней шишечки притарена пятулька. Только не надо табака добавлять, умоляет Искорка – она видите ли якобы его не переносит. Ну посмотри, вразумляю её, какой тут самый дэцел, что тут курить, если не разбавлять? И тогда она достаёт то, что курит вместо табака – в лавровый листик завёрнуты такие же, но дроблёные листики. Это эвкалипт, просвещает нас она. Ну давай, попробуем.
Через две затяжки меня так колбаснуло – ой, Джа, помилуй. Такой жар изнутри – я выскочил наружу, хватаю ртом воздух, сорвал с себя куртку и рубашку, а пот так и хлещет со лба и из-под мышек. Ой, не могу, ох, пошли уж скорее.
По такому случаю мы с Парфёном решили искупаться и показали стриптиз южан индейцев Умкиным приближённым. Если бы не эвкалипт, ничто другое не побудило бы меня лезть в эту мёртвую воду с радужными разводами.
Полегчало, но ненамного.
Полежал на травке. Стал накрапывать дождик, вынудив меня постепенно одеться. Может, пора катить, спросил я Парфёна. Но он уже пил с Борей (Умкиным) пиво, а там и водки кто-то принёс, Искорка, смотрю, тоже не скучает…
-    Прикинь, я уже и с тобой стал водным братом, - сообщил я Вове Орскому.
-    Если ты имеешь в виду Искорку, - лукаво прищурился из своей волосяной копны Вова, - так у нас тут половина тусовки братишек.
 И побрёл я сам по серо-бурому лесу, под тусклым небом, к провонявшей замусоренной кабине моего средства передвижения и прокорма.
Чтобы прийти в себя и настроиться, вымел хлебные крошки, бумажки, жестяные банки и пластиковые бутылки. Испытанное средство – если наводишь порядок вокруг себя, всё внутри тоже начинает становиться на свои места.
С тех пор, как Галочка научила меня клизмам, я забыл, что такое головная боль. Но теперь снова вспомнил, мой череп звенел и разрывался так, что я корчил рожи, зажмуривался и даже постанывал.
Перед поворотом на Электрозаводский мост нужно проезжать под мостом электрички. Обычно все поворачивают тут в три ряда, а на этот раз смотрю – все выстроились в один. Обхожу их, не снижая скорости, и сразу врубаюсь, в чём дело, но уже поздно. Прямо под мостом вырубили яму с отвесными краями, чтобы поставить на асфальт заплату.
Через какое-то время машину стало тащить налево, потом то налево, то направо, а когда я решился наконец заехать в автосервис, там удивились, как я вообще сюда доехал, и посоветовали никуда больше не ездить. Это уже дней через десять после того похмельного заезда. На запчасти баксов 50 и дня три мучений с ржавыми болтами. Может, решусь когда-нибудь.

Нет, я потом ещё пришёл было в себя. Очнулся уже в темноте, сходил к метро прозвониться – куда это Парфён запропастился, Искорка-то понятно – мужья… Скромненько пару пива… На другой день окончательно очухался, целый день разбирался с замками, под вечер выехал на заработки, дверь не запирал и свет не гасил – но Парфён так и не появился, хоть я и вернулся с портвейном. Пришлось самому потихонечку припить, чтоб не так мучительно одиноко было дожидаться. Утром поехал за водой для клуба и столкнулся с Парфёном в дверях подъезда.
Показал ему клуб – видишь, какие чаи, даже не подумаешь, что это чай, а вот чашечки ручной китайской работы, разобьёшь – 40 баксов, а вот какие хуёвинки тут продаются, да, цены… а вот это мой дизайн, практически бескорыстный. На Лубянке на подъезде к клубу толчея машин, тётка на иномарке, сдавая задним ходом, прогнула моё заднее крыло (только привёл кузов в относительный порядок!), а я даже не стал призывать её к ответу – показал Парфёну, какой я джентельмен, да и вообще в ломак было, с бадунища-то – и разборки.
Показал ему родник и каково это – таскать 20-литровые бутыли. Показал ему блядей на Тверской, самых по Москве внешне эффектных. После клуба, с честно заработанными калабашками, показал молдаванок на Электрозаводской, торгующих натуральной изабеллой. А вечером – сэйшен Умки, и туда мы поехали уже на метро. Ну дальше понятно, да?
Встреченная на сэйшене Искорка сказала, что её дожидается какой-то художник, помирающий от депрессухи. А я, значит, неунывающий индеец? Ну-ну… Пыталась навязать мне на вписку своего юного поклонника, в беседе я промежду прочим пробросил, что самый всё же кайфовый трах – не тет-а-тет, а два мальчика с одной девочкой, на что он убеждённо заявил, что поцеловаться взасос с мужчиной – это он ещё понимает, но делить с кем-то женщину!… Как, переспросил я, поцеловаться? С мужчиной? В общем, сбежал я потихоньку от них с Искоркой, пока мы на Арбате пытались разыскать Би, а Парфён ещё раньше потерялся, но смиренно ждал меня у подъезда, допили мы с ним портвейн, сходили за пивом и рыбой и по-тупому улеглись спать, без поцелуев. Нет ничего тупее – два мужика в одной комнате и ни единой герлы, так это опустошает!
На следующий день удалось вызвонить Анку, и мы замечательно провели время, причём платонически – что-то не хотелось мне опять крутить, гипнотизировать. Вот если бы она сама вдруг захотела, а так – не хотелось патологии. Мне просто приятно было ею любоваться, обезоруживающая меня красота… хоть и тяжеловат у неё низ лица, волосы скрадывают его, а общий облик, манера держаться – истинная леди, да и фигура безупречна. И по Новогирееву мы в темноте гуляли, и песни пели, и так всё было радостно и просветлённо, такая она всё же чистая и душевная девушка… что я даже ушёл спать в машину – может, хоть с Парфёном у них что-нибудь получится? В итоге потерял одну линзу.
Проснулся – опять один. Анка оставила позитивную записку, Парфён, как я выяснил по телефону, уже в Медведково у Добровольца. И так нестерпимо одиноко, так невозможно представить себе этот долгий день и вечер потом, что поехал я в Медведково, хоть никто меня особо не приглашал. Прихватил оставленную Инкой перед отъездом в Грецию заветную бутылку шампанского и самую распоследнюю шишечку, обнаруженную в майке с Бобом Марли, которая висела у меня на стене и которую я подарил Парфёну. Денег уже не было ни копейки (то есть копейки и были), проезд на общественном транспорте у меня бесплатный.
-    По утрам шампанское пьют только аристократы и дегенераты, - сказал Парфён.
-    И кастраты, - механически скаламбурил я.
Появившейся на кухне заспанной Ксении я рассказал, что слушал, как она вела хит-парад на «Радио 101». Только я не понял, почему она начала с «Руки вверх».
-    Они что, заплатили за это?
-    Да ты что?
-    Так значит, ещё и бесплатно?! Зато как ты сама спела – мне так понравилось!
-    Да? Это совсем новая песня…
А дальше мне даже вспоминать не хочется. Например – кошмар, мучавший меня ещё несколько дней, бывает, что такие кошмары снятся, но тут быль. Идём на шашлыки, нужно пересечь Московскую окружную (перед этим вся толпа с полчаса ждала уже на улице, пока из квартиры выберутся Наташа с Ксенией, такие у этих девочек наслаждения – ясно ведь, что того же Добровольца так все дружно дожидаться не стали бы, догонит, а вот без девушек – какой шашлык; это естественно и это очевидно, но так приятно лишний раз в этом убедиться. И поубеждаться подольше), тут уже девочки рванули вперёд прямо сквозь машины, мы с Парфёном по запаре вслед за ними. И вот стоим мы у разделительного бетонного заборчика, никто за нами не последовал (поплелись к переходу), герлы уже по лесу идут, а у нас перед носом по крайней полосе несутся самые поспешающие иномарки и девятки, 150 км/час, наверно, следующая полоса 130, остальные 100, пропускать нас никто, разумеется, не собирается, позади то же самое, а жизнь, в отличие от компьютерных игр, всего одна.
В общем, вот так. Джа помог, конечно, но в целом – это символ.
Поздним вечером (еле на метро успел), Наташа прогнала меня домой. Потом я расспрашивал, никто не может припомнить, чтобы я как-то там хулиганил, Наташа утверждает, что я грязно приставал к Ксении (но на словах же, не правда ли? грязно-таки), а может, не знаю, наоборот, к Наташе не приставал? она приятная на вид, но ведь была с постоянным ухажёром… в общем, с тех пор и до сих пор меня там не любят. С учётом моих прежних с Ксюшей (а потом и наших с ней с Парфёном) отношений получается, что приставать – прерогатива женщины, а мужчина должен терпеливо дожидаться, пока ей вдруг вступит знамение.
И дальше заключительный аккорд убытков. Проснулся я, как часто у алкоголиков бывает, слишком рано и необычайно одинок. Разменял ну самые уже последние два бакса, купил пива и поехал за Галочкой в Коломну – пусть хоть напоследок на Парфёна посмотрит. Трезвый я бы, может, догадался вынести его рюкзак в коридор и запереть комнату… впрочем – что ж ему, на кухне меня дожидаться? Без музона?
Парфён не стал меня дожидаться, у него, проезжего, куча дел – да он просто синяк, твой Парфён, говорит Галочка, помнишь, как он в Крыму за две недели так и не смог дойти от Орджо до Когтибля, чтоб Олди повидать? Нет, возражаю, не просто, и ты прекрасно об этом знаешь. Пока ещё не просто. Может, кассету тебе поставить, напомнить?
 А к моему соседу Пете как раз приехал сын, 16 лет – в общем, дематериализовались три компутерных сидюка (чужих, для себя я на такое не разоряюсь) и  аудиокассета, типа – в таком бардаке сразу не заметят, а уж потом и не вспомнят… С сидюками Инночка помогла разобраться, а вот кассета была уникальная – квартирник Умки в Феодосии, впрочем, я вполне мог дать эту кассету Искорке и забыть, но сидюки – явно работа Петиного отпрыска. Был уже прецедент – Петина бабища украла из ванной «скраб» и почти новые колготки.
В общем, теперь у меня с Петей холодная война, а ведь жили душа в душу. Что он бухает – с кем не бывает, что в ванную за полгода ещё ни разу не заходил и соответственно пахнет – ну, терпят же люди домашних животных, но крысятничество (так на зоне называют тех, кто пиздит у соседей по хате) я стерпеть не могу. А он ещё и распустился после визита Парфёна, кроме сына стал таскать алкашек, визжащих по ночам – мол, раз Фил тоже себе такое позволяет. А на замечания огрызается. Доведёт он меня до греха, спровоцирует на чёрную магию. Вот пишу о нём, причём бесплатно, просто довожу до сведения Джа – уже магия, но пока не чёрная. А чёрная – это когда просыпаешься среди ночи, например, с бадунища или потому что ганджа давно не курил, и начинаешь мучительно больно перебирать былые обиды, и знаешь при этом, что самому же себе в первую очередь вредишь, а не в силах удержаться от этого садо-мазо. В таких случаях нужно попробовать что-нибудь написать, или на гитарке поиграть, или просто за пивом прогуляться, а если так и продолжаешь лежать – тут-то и проливается в мироздание гнойная чернушка.
Первый день страстной недели – не самое подходящее время для того, чтобы переламываться и спрыгивать. Паранойя – боишься выйти на улицу, а собираешься с силами, приводишь себя в порядок и выходишь – так и кажется, что окружающие всё про тебя знают. Не все, конечно, но сразу видишь этих вампиров, дохлых, которые так и выискивают, к кому бы присосаться. Петя, например, из таких, да и мусора в основном на это натасканы. Паранойя – это когда потерял шапку-невидимку. Держи колпак, как говорит Олди.
А тут ещё девочку прямо у нас под балконом новенькая девятка сбила. Как специально для полного антуража. Так и кажется – на её месте должен был быть я (напьёшься – будешь).
 Кроссовками на босу ногу я натёр себе стигмы. Да и вообще здоровье пошатнулось.

Вот что значит – не по этим делам. Хорошо хоть – терять особо нечего.
Индеепендент «Глас»
Апрель –  2000


Что ни говори, синька всё же чревата. Хорошенько засинячишь – непременно засвинячишь. Олди любое бухло называет чернильце.
Оглядываясь на немалый жизненный опыт, не могу припомнить ни одной negative vibration в связи с ganja. А как в Азии завис? Ни фига. Если бы не жрали водяру в вокзальном ресторане, ничего бы не случилось: для начала у нашего случайного подельника не возникли бы проблемы с открыванием камеры хранения, а возникли бы – он бы не додумался пойти звать мента эту камеру открыть; такой кретин, что пошёл бы? тогда, во всяком случае, уж мы бы не были столь беспечны, сообразили бы, что он может нас сдать.
Гипотетически – надо знать меру, но кто ж её знает? Пример – последний визит Парфёна. Как я ни тренируюсь, за ним мне не угнаться. Дело ведь не в количестве выпитого, а в скорости употребления. Он ведь принципиально не курит ганджа (не по этим делам), вот и приходится с ним бухать.

Появился он точно по плану. В день рождения Майка я встал пораньше, добродушно дождался, пока Галочка с Машей соберутся, отвёз их на электричку, купил бутылочку пивка и завалился снова спать. Проснулся, пока готовится хавчик, мою полы, и тут звонок. Парфён! Но я сделал вид, что это в порядке вещей – а, это ты, заходи, я вот сейчас полы домою. Потому что и на самом деле знал, что он появится – он ведь собирался приехать на Умкин бёсдник, а тут ещё и сэйшен в честь Майка, а у него там в Днепре есть хлопчик с Интернетом, который знает расписание всех сэйшенов.
Поглощая второй завтрак, я давил косяка на Парфёновское пиво и совещался с ним: а может, всё же на метро поехать, а не на машине? Хоть раз в жизни нажраться на сэйшене, как в былые времена. Парфён не возражал, но я-то знаю, как любит он прокатиться по Москве, и поэтому решил: туда доедем на машине, а там будет видно.

Сэйшен был в к/т «Улан-Батор» на «Академической». Чтобы Парфёну было о чём вспомнить, я выбрался на тротуар, разгоняя тусовщиков, подъехал к самому входу и стал здороваться с Антоном – его всегда можно узнать издалека по отдельному пучку волос поверх завидно густой шевелюры, а вблизи по бакенбардам – и прочими именитыми, но не настолько броскими хипаками.
Парфён беспокоился насчёт вписки. Я продемонстрировал ему, что уже не звоню загодя, виляя хвостиком, чтобы потом протиснуться мимо очереди и с небрежно гордым видом попросить посмотреть в списке Фила.
-    Ща всё будет, - сказал я Парфёну, - вон, например, Юля стоит.
-    Наташа, по-моему, - поправил меня Парфён.
-    Как? – изумился я. - Помнишь, у Ксюши-то…
-    Ну да, Юля потом ушла, а это Наташа.
-      Да? – почесал я репу. – То-то я спрашивал в «Форпосте» Юлю, а мне говорят: у нас такой нет…
С Юлей, то есть Наташей, мы, конечно, восторженно поприветствовались, но зачем просить её и даже вынырнувшего как всегда, как чёрт из табакерки, Пенькина, если где-нибудь сейчас непременно появится кто-нибудь из «Титаника», и всё пойдёт по плану.
Не успели мы выкурить по полсигаретки у разверстого заднего входа, как из него явились Сева с Борей.
-    Фил! Ништяк! Есть чё-нибудь?
-       Сева, вот знаешь, самая последняя бошечка, приберегал специально… - хотя все так говорят, в данном случае это было правдой.
Пришлось перегонять Кобылу к заднему входу, снова раздвигая, на этот раз багажником, густеющую толпу.
Боря уже сходил за Мышей, Парфён как не пыхающий отправился потусоваться самостоятельно.
Когда мы уже вылезли из машины и переминались кружком, осознавая метаморфозы, подошла Лёля.
-    Фил, ты как всегда – бодрый и загорелый уже.
Я, конечно, не стал говорить, что зато она сегодня почему-то бледная, с бесцветными губами, нет, я разулыбался, как только мог, и стал извергать какую-то куртуазную ахинею, она отвечала покалывающе-критически, но тут мне на помощь пришёл Сева и скрестил с ней клинки. А меня позвал Парфён – он встретил двух знакомых герлов и хотел представить нас друг другу.
Где только Парфён, как на подбор, таких герлов выискивает? Надеюсь, мне достаточно достоверно удалось сделать вид, что я очень рад.
Вернувшись к Оле, я долго взывал к ней – Оля, посмотри, вон Парфён, ну Оля же, - даже подёргал её за рукав, но она была целиком захвачена поединком с Севой, как единоборством с виртуальным монстром. Я подождал было, но представил, как это может выглядеть со стороны – вот с какими знатными звездами стою и не прогоняют – и вернулся к Парфёну с герлами: я была с моим народом.
Герлы, оказалось, должны были ехать с Парфёном в одном поезде, однако Парфёна сняли с поезда, разоблачив липовый студенческий, и он поехал следующим. Ехали они вместе специально на сэйшен и, гуляя сегодня по Арбату, уже, с облегчением услышал я, купили на него билеты. Ну и правильно, говорю, музыкантам тоже надо пиво себе покупать и молоко детишкам. А про себя прикидываю: это, значит, в такой компании Парфён собирался ко мне заявиться, блеснуть чешуёй. Намерение заслуживает всяческого поощрения, но вкус… Не то чтобы плохо, а просто никак, не за что зацепиться. Ещё девочки, а уже тётушки. По инерции я даже напрягся, пытаясь приглядеться, но выяснив, что после сэйшена они твёрдо намерены ехать к родственникам, окончательно успокоился.
В общем, я согласился с Парфёном, что одну-то пивка выпить можно, к концу сэйшена всяко выветрится. Прихлёбывая, мы с Севой степенно рассуждали о возможной записи им Мильёна, Парфён взывал ко мне – сэйшен уже начинается – но его уже вписывал Вовка Блюзмен, моя помощь была не нужна, а где встретимся? ну, сэйшен ещё долгий…
Когда я вошёл в зал, на сцене был парнишка с гитарой и второй гитарист ему аккомпанировал. Все, кроме меня, его знали, позже Боря объяснил мне: потому что часто играет на Арбате. «Как-то и я с ним играл, что-то мы записывали, а сейчас в упор не узнаёт».
Я потусовался под сценой, принял за Вову Орского другого Вову, такого же волосато-бородатого, но для отличия в джинсах-суперклёш с цветочными аппликациями. Потом поднялся повыше и нашёл свободное кресло.
Объявили «Зимовье зверей» – то-то Парфён порадуется. Главный Зимовщик оказался похож на пухлого еврейского мальчика, образцово играющего на скрипке, никак по его виду нельзя было предположить, что это он сочиняет такие пронзительные тексты, но когда он запел – «Города, которых не стало»! – у меня сразу выступили слёзы. Впрочем, остальные песни были новые, а с первого раза всегда плохо доходит. Слова вроде по-прежнему навороченные, а к музыке надо ещё привыкнуть… Расчувствовавшись от «Городов», я пошёл снова за пивом.
Знамение – мне досталась последняя бутылка «Лидского», с витрины. Это пиво белорусское и поэтому дешёвое, при этом вкуснее любого московского, и даже клинского и тверского, и тем более балтийского. Я прогнозировал продавщице, что к концу вечера у неё вообще никакого пива не останется – а что такое, удивилась она, - да вон ребята день рожденья празднуют.
Ребят собралось тыщи три уж точно, может больше.
Дальше мы с Севой и Борей курсировали от заднего входа к палатке и обратно. Нехорошая атмосфера в гримёрке, сказал мне Боря, никакого братства, все крутые, а ты тут кто такой.
По ходу встретилась Искорка: привет, Фил, тебя Би всё разыскивала. Н-да? что-то не похоже. Знаешь, последнее время так напряжно стало вписываться у Ибси, Элен что-то недовольна… Ну давай я тебя впишу. Ой, правда?! я даже торжественно обещаю не приставать. Ну, это мы там разберёмся. Только ты не потеряйся, я тут ещё потусуюсь, ладно?
Подсуетилась ещё какая-то герла, приметив, какой я счастливый. Стала рассказывать, как занайтует сейчас с двумя детьми в спальнике прямо на газоне. Они приехали на сэйшен из Орла и ко всему привычные,  вот только дождик, жалко, накрапывает. Оценив её стрижку под мальчика, я прикинул, что жилплощадь у меня всё же крайне ограниченная, но мигом нашёлся: а хочешь посторожить мою машину? Я вон с Галинкой и Машей сколько раз в ней спал – милое дело. Она не могла поверить свалившемуся счастью.
И наконец – Умка! Я протиснулся в зал, меня потолкали броуновские тусовщики, я вдруг заметил пустое кресло в первом ряду и примостился на спинке. На соседней спинке оказалась сидящей орловская мамаша, она решила, что я специально подсел к ней, обхватила меня и стала упоённо целовать. Заметив, что я уже вырываюсь, она чуть отстранилась и спросила: «Ну как?» – «Молодец, неплохо, - пробормотал я, задним числом осознавая, как сильно заглатывала она мой язык и как глубоко проникала своим извивающимся в мой рот. – Нет, правда, здорово, очень, только давай пока музон послушаем?». И выдержав для приличия паузу, встал, чтоб снова одному остаться.
Раньше только Мыша с Борей помогали Умке, на этот раз и Сева снизошёл. И это было божественно. Я не вслушивался в слова, не замечал, какая сейчас песня, а просто плыл в гипнотическом пульсе Севы с Борей, пронизанном припинкфлойденными гитарами, я растекался по вселенной, плача и смеясь от счастья и жалости. Последняя песня была настоящим Вудстоком – «Я бы рада бы в рай» минут на 20, со всеми делами, а когда Умка позвала на сцену Олю, и та появилась, по-кошачьи извиваясь от каждой выдавленной запредельной ноты – это была кульминация.
После такого Лёля соло уже не покатила – она почему-то решила выступать без ансамбля. Для начала, конечно, спела Майка, а дальше не знаю, потому что пошёл за пивом. Из экономии (побольше градуса за почти те же деньги) я сперва покупал «Балтику N°9», а когда и она кончилась – «N°6». Какой это было ошибкой, я почувствовал только на следующий день.
Дальнейшее помнится урывками. Стоим с Севой в очереди, как раз когда подошла наша, лезет какой-то щегол: ой, простите, так спешу. «На сцену опаздываешь?» – саркастически спрашивает Сева, но поддаваясь моему благодушию, пропускает – и этот бессовестный щенок покупает последнюю полуторалитровку «Красного востока», которую собирались купить мы, а нам приходится брать три поллитровых «Очаковских».
Рада подходила поболтать с Севой, а я развязно с ней флиртовал, игнорируя сопровождающего её длинноволосого блондина. Проявлял я к ней интерес только потому, что Рада, а сейчас не уверен – может, это и не Рада вовсе была?
Герла, имени которой я так и не выяснил, нашла меня и сказала, что дети уже хотят спать. Расположив детей в машине, я познакомился с ними, пока она ходила за булочками (десять рублей добрые люди подарили, похвасталась она), но сейчас уже забыл – может, Аркаша и Лиза? Девочка была лет трёх и простительно капризной, а мальчик лет пяти и очень солидный, рассудительный. Я показал ему, как отпирать и запирать изнутри машину, но потом оставил всё же зачем-то герле ключ, и это было ещё одной пьяной ошибкой.
Даже Силю я уже не слушал, не говоря уж о Чернецком. Я разыскивал (ждал, пока объявится) Искорку, потом Парфёна, потом мы с Парфёном долго ждали, пока Искорка попрощается где-то в зале с каким-то по счёту (она говорила мне, но я сразу запутался) из своих прежних мужей – есть у некоторых людей такая манера, чуть что называть человека мужем или там женой, любят они почему-то эти, столь ненавистные другим некоторым, слова.
Я не льстил, а на самом деле думал, что Искорка ровесница Би, ну может – на год-два старше. Оказалось – ровесница Парфёна. Всё дело было в легкомысленных рыжих косичках торчком. Личико – типичный русский Петрушка, слегка конопатое. Фигурка, выяснилось впоследствии, тоненькая и точёная, аккуратная и гибкая.
До «Новогиреева» я не утерпел – пиво – вывел их на «Перово» и пописал на мэрию. И рассказал, как недавно гуляли мы с Галкой и Машей по Арбату и я писал на Министерство иностранных дел. А ещё как гуляли мы с Инкой, Галкой и Машей вечером, и только я начал писать на забор нашего отделения милиции, а из-за забора выходит толстый мусор: «Ты чё, лохматый, совсем опух - на мусарню ссать?», пришлось убегать.
По дороге показал ребятам Филькину школу и соседний с ней участок, который мы с ним, Галкой и Инкой убирали после снегопадов, когда ещё не знали никакого «Титаника» и запойно слушали Чижа. На «Перово» я вышел не случайно: по дороге встречается «Берёзка», в которой всю ночь пиво дешевле, чем у метро, и – пора бы уж – водка.
А дальше… помню, что было чудесно, замечательно – но без подробностей. Пели, конечно – во всяком случае, гитара на следующий день была настроена. Насчёт Искорки я собирался приколоться с Парфёном втроём, но она утащила меня на кухню, а я по пьяни был уже настолько безвольным, что поддался. Ни единого кадра не помню, чем мы занимались, запомнилось только, что tunti у неё гладко выбритая, и это мне страшно понравилось. На другой день мне рассказали, что приходили соседи снизу (это уж Парфён так музыку врубал) – три часа ночи, а им утром на работу. А я вышел к ним в рубашке, но без трусов, и проповедовал, что работа – Babylon, призывал их пребывать forever love in Jah. Какой там на хуй Джа – дешевейшее русское народное ублюдочное алколоидное свинство.

На другой день начались убытки.
Машина оказалась пустой и запертой. Дверь я, к счастью, вскрывать умею, но вот с багажником ещё через пару дней пришлось повозиться, применить очень жёсткие меры. А новые замки обошлись в 105 рублей.
Внутри  воняло обезьянником. Проветрилось только через несколько дней.
Башка раскалывалась. Чифир, ванна – вроде отпустило, но ненадолго. А Парфён пиво попивает. А мне нужно везти их на Умкин бёсдник. А еду на автопилоте. Парфён хоть взбадривал меня – так невинно радовался, когда мы влетели в освещённую трубу под Кутузовским. Но сразу потом – пробка, по сантиметру от Мантулинской и практически до самого Хорошевского шоссе.
Искорка сказала, что на Умкином бёсднике планирует встретить аж трёх своих бывших мужей. Я рассказал, как тоже раз провёл пару дней в компании трёх своих герлов разных периодов: 58, 62 и 74 годов рождения. Это было на море.
-    Ну и чем кончилось?
-    Так они и не смогли между собой договориться. Тоже жёнами себя почитали.
По грунтовой дороге спустились (броневичок же) поближе к Москва-реке. Ребята, зная, куда идут, подкрепляются колбасой с булкой и с пивом, а мне даже кола в рот лезет, и вдруг я вспоминаю - !!! -–со вчерашней шишечки притарена пятулька. Только не надо табака добавлять, умоляет Искорка – она видите ли якобы его не переносит. Ну посмотри, вразумляю её, какой тут самый дэцел, что тут курить, если не разбавлять? И тогда она достаёт то, что курит вместо табака – в лавровый листик завёрнуты такие же, но дроблёные листики. Это эвкалипт, просвещает нас она. Ну давай, попробуем.
Через две затяжки меня так колбаснуло – ой, Джа, помилуй. Такой жар изнутри – я выскочил наружу, хватаю ртом воздух, сорвал с себя куртку и рубашку, а пот так и хлещет со лба и из-под мышек. Ой, не могу, ох, пошли уж скорее.
По такому случаю мы с Парфёном решили искупаться и показали стриптиз южан индейцев Умкиным приближённым. Если бы не эвкалипт, ничто другое не побудило бы меня лезть в эту мёртвую воду с радужными разводами.
Полегчало, но ненамного.
Полежал на травке. Стал накрапывать дождик, вынудив меня постепенно одеться. Может, пора катить, спросил я Парфёна. Но он уже пил с Борей (Умкиным) пиво, а там и водки кто-то принёс, Искорка, смотрю, тоже не скучает…
-    Прикинь, я уже и с тобой стал водным братом, - сообщил я Вове Орскому.
-    Если ты имеешь в виду Искорку, - лукаво прищурился из своей волосяной копны Вова, - так у нас тут половина тусовки братишек.
 И побрёл я сам по серо-бурому лесу, под тусклым небом, к провонявшей замусоренной кабине моего средства передвижения и прокорма.
Чтобы прийти в себя и настроиться, вымел хлебные крошки, бумажки, жестяные банки и пластиковые бутылки. Испытанное средство – если наводишь порядок вокруг себя, всё внутри тоже начинает становиться на свои места.
С тех пор, как Галочка научила меня клизмам, я забыл, что такое головная боль. Но теперь снова вспомнил, мой череп звенел и разрывался так, что я корчил рожи, зажмуривался и даже постанывал.
Перед поворотом на Электрозаводский мост нужно проезжать под мостом электрички. Обычно все поворачивают тут в три ряда, а на этот раз смотрю – все выстроились в один. Обхожу их, не снижая скорости, и сразу врубаюсь, в чём дело, но уже поздно. Прямо под мостом вырубили яму с отвесными краями, чтобы поставить на асфальт заплату.
Через какое-то время машину стало тащить налево, потом то налево, то направо, а когда я решился наконец заехать в автосервис, там удивились, как я вообще сюда доехал, и посоветовали никуда больше не ездить. Это уже дней через десять после того похмельного заезда. На запчасти баксов 50 и дня три мучений с ржавыми болтами. Может, решусь когда-нибудь.

Нет, я потом ещё пришёл было в себя. Очнулся уже в темноте, сходил к метро прозвониться – куда это Парфён запропастился, Искорка-то понятно – мужья… Скромненько пару пива… На другой день окончательно очухался, целый день разбирался с замками, под вечер выехал на заработки, дверь не запирал и свет не гасил – но Парфён так и не появился, хоть я и вернулся с портвейном. Пришлось самому потихонечку припить, чтоб не так мучительно одиноко было дожидаться. Утром поехал за водой для клуба и столкнулся с Парфёном в дверях подъезда.
Показал ему клуб – видишь, какие чаи, даже не подумаешь, что это чай, а вот чашечки ручной китайской работы, разобьёшь – 40 баксов, а вот какие хуёвинки тут продаются, да, цены… а вот это мой дизайн, практически бескорыстный. На Лубянке на подъезде к клубу толчея машин, тётка на иномарке, сдавая задним ходом, прогнула моё заднее крыло (только привёл кузов в относительный порядок!), а я даже не стал призывать её к ответу – показал Парфёну, какой я джентельмен, да и вообще в ломак было, с бадунища-то – и разборки.
Показал ему родник и каково это – таскать 20-литровые бутыли. Показал ему блядей на Тверской, самых по Москве внешне эффектных. После клуба, с честно заработанными калабашками, показал молдаванок на Электрозаводской, торгующих натуральной изабеллой. А вечером – сэйшен Умки, и туда мы поехали уже на метро. Ну дальше понятно, да?
Встреченная на сэйшене Искорка сказала, что её дожидается какой-то художник, помирающий от депрессухи. А я, значит, неунывающий индеец? Ну-ну… Пыталась навязать мне на вписку своего юного поклонника, в беседе я промежду прочим пробросил, что самый всё же кайфовый трах – не тет-а-тет, а два мальчика с одной девочкой, на что он убеждённо заявил, что поцеловаться взасос с мужчиной – это он ещё понимает, но делить с кем-то женщину!… Как, переспросил я, поцеловаться? С мужчиной? В общем, сбежал я потихоньку от них с Искоркой, пока мы на Арбате пытались разыскать Би, а Парфён ещё раньше потерялся, но смиренно ждал меня у подъезда, допили мы с ним портвейн, сходили за пивом и рыбой и по-тупому улеглись спать, без поцелуев. Нет ничего тупее – два мужика в одной комнате и ни единой герлы, так это опустошает!
На следующий день удалось вызвонить Анку, и мы замечательно провели время, причём платонически – что-то не хотелось мне опять крутить, гипнотизировать. Вот если бы она сама вдруг захотела, а так – не хотелось патологии. Мне просто приятно было ею любоваться, обезоруживающая меня красота… хоть и тяжеловат у неё низ лица, волосы скрадывают его, а общий облик, манера держаться – истинная леди, да и фигура безупречна. И по Новогирееву мы в темноте гуляли, и песни пели, и так всё было радостно и просветлённо, такая она всё же чистая и душевная девушка… что я даже ушёл спать в машину – может, хоть с Парфёном у них что-нибудь получится? В итоге потерял одну линзу.
Проснулся – опять один. Анка оставила позитивную записку, Парфён, как я выяснил по телефону, уже в Медведково у Добровольца. И так нестерпимо одиноко, так невозможно представить себе этот долгий день и вечер потом, что поехал я в Медведково, хоть никто меня особо не приглашал. Прихватил оставленную Инкой перед отъездом в Грецию заветную бутылку шампанского и самую распоследнюю шишечку, обнаруженную в майке с Бобом Марли, которая висела у меня на стене и которую я подарил Парфёну. Денег уже не было ни копейки (то есть копейки и были), проезд на общественном транспорте у меня бесплатный.
-    По утрам шампанское пьют только аристократы и дегенераты, - сказал Парфён.
-    И кастраты, - механически скаламбурил я.
Появившейся на кухне заспанной Ксении я рассказал, что слушал, как она вела хит-парад на «Радио 101». Только я не понял, почему она начала с «Руки вверх».
-    Они что, заплатили за это?
-    Да ты что?
-    Так значит, ещё и бесплатно?! Зато как ты сама спела – мне так понравилось!
-    Да? Это совсем новая песня…
А дальше мне даже вспоминать не хочется. Например – кошмар, мучавший меня ещё несколько дней, бывает, что такие кошмары снятся, но тут быль. Идём на шашлыки, нужно пересечь Московскую окружную (перед этим вся толпа с полчаса ждала уже на улице, пока из квартиры выберутся Наташа с Ксенией, такие у этих девочек наслаждения – ясно ведь, что того же Добровольца так все дружно дожидаться не стали бы, догонит, а вот без девушек – какой шашлык; это естественно и это очевидно, но так приятно лишний раз в этом убедиться. И поубеждаться подольше), тут уже девочки рванули вперёд прямо сквозь машины, мы с Парфёном по запаре вслед за ними. И вот стоим мы у разделительного бетонного заборчика, никто за нами не последовал (поплелись к переходу), герлы уже по лесу идут, а у нас перед носом по крайней полосе несутся самые поспешающие иномарки и девятки, 150 км/час, наверно, следующая полоса 130, остальные 100, пропускать нас никто, разумеется, не собирается, позади то же самое, а жизнь, в отличие от компьютерных игр, всего одна.
В общем, вот так. Джа помог, конечно, но в целом – это символ.
Поздним вечером (еле на метро успел), Наташа прогнала меня домой. Потом я расспрашивал, никто не может припомнить, чтобы я как-то там хулиганил, Наташа утверждает, что я грязно приставал к Ксении (но на словах же, не правда ли? грязно-таки), а может, не знаю, наоборот, к Наташе не приставал? она приятная на вид, но ведь была с постоянным ухажёром… в общем, с тех пор и до сих пор меня там не любят. С учётом моих прежних с Ксюшей (а потом и наших с ней с Парфёном) отношений получается, что приставать – прерогатива женщины, а мужчина должен терпеливо дожидаться, пока ей вдруг вступит знамение.
И дальше заключительный аккорд убытков. Проснулся я, как часто у алкоголиков бывает, слишком рано и необычайно одинок. Разменял ну самые уже последние два бакса, купил пива и поехал за Галочкой в Коломну – пусть хоть напоследок на Парфёна посмотрит. Трезвый я бы, может, догадался вынести его рюкзак в коридор и запереть комнату… впрочем – что ж ему, на кухне меня дожидаться? Без музона?
Парфён не стал меня дожидаться, у него, проезжего, куча дел – да он просто синяк, твой Парфён, говорит Галочка, помнишь, как он в Крыму за две недели так и не смог дойти от Орджо до Когтибля, чтоб Олди повидать? Нет, возражаю, не просто, и ты прекрасно об этом знаешь. Пока ещё не просто. Может, кассету тебе поставить, напомнить?
 А к моему соседу Пете как раз приехал сын, 16 лет – в общем, дематериализовались три компутерных сидюка (чужих, для себя я на такое не разоряюсь) и  аудиокассета, типа – в таком бардаке сразу не заметят, а уж потом и не вспомнят… С сидюками Инночка помогла разобраться, а вот кассета была уникальная – квартирник Умки в Феодосии, впрочем, я вполне мог дать эту кассету Искорке и забыть, но сидюки – явно работа Петиного отпрыска. Был уже прецедент – Петина бабища украла из ванной «скраб» и почти новые колготки.
В общем, теперь у меня с Петей холодная война, а ведь жили душа в душу. Что он бухает – с кем не бывает, что в ванную за полгода ещё ни разу не заходил и соответственно пахнет – ну, терпят же люди домашних животных, но крысятничество (так на зоне называют тех, кто пиздит у соседей по хате) я стерпеть не могу. А он ещё и распустился после визита Парфёна, кроме сына стал таскать алкашек, визжащих по ночам – мол, раз Фил тоже себе такое позволяет. А на замечания огрызается. Доведёт он меня до греха, спровоцирует на чёрную магию. Вот пишу о нём, причём бесплатно, просто довожу до сведения Джа – уже магия, но пока не чёрная. А чёрная – это когда просыпаешься среди ночи, например, с бадунища или потому что ганджа давно не курил, и начинаешь мучительно больно перебирать былые обиды, и знаешь при этом, что самому же себе в первую очередь вредишь, а не в силах удержаться от этого садо-мазо. В таких случаях нужно попробовать что-нибудь написать, или на гитарке поиграть, или просто за пивом прогуляться, а если так и продолжаешь лежать – тут-то и проливается в мироздание гнойная чернушка.
Первый день страстной недели – не самое подходящее время для того, чтобы переламываться и спрыгивать. Паранойя – боишься выйти на улицу, а собираешься с силами, приводишь себя в порядок и выходишь – так и кажется, что окружающие всё про тебя знают. Не все, конечно, но сразу видишь этих вампиров, дохлых, которые так и выискивают, к кому бы присосаться. Петя, например, из таких, да и мусора в основном на это натасканы. Паранойя – это когда потерял шапку-невидимку. Держи колпак, как говорит Олди.
А тут ещё девочку прямо у нас под балконом новенькая девятка сбила. Как специально для полного антуража. Так и кажется – на её месте должен был быть я (напьёшься – будешь).
 Кроссовками на босу ногу я натёр себе стигмы. Да и вообще здоровье пошатнулось.

Вот что значит – не по этим делам. Хорошо хоть – терять особо нечего.