Правдивые сказки

Настоящего Индейца

Майя

Сапога я ждал, и он появился.

Иногда у меня бывают обострения того, что когда-то профессор Самохвалов, крупный специалист (6), назвал шизофренией. Лично я ничего отрицательного в таких состояниях сознания не вижу. Лучшие, на мой взгляд, стихи получаются у меня только во время таких обострений, да и не только художественные, но и вполне бытовые и насущные поступки, совершаемые мною в таком состоянии вопреки обыденной логике, приводят намного быстрее и успешней к нужным результатам, нежели обычное рутинное шевеление в ногу со всеми (причём на самом деле неизвестно, с кем же – очень может быть, что сама по себе существует и развивается программа, настраивающая всех их... даже слово есть – менталитет, во!).
В таких изменённых состояниях возникает иногда особое настроение, которое и приводит к рифмованным жалобам и гимнам. Озарение – это ведь не слова, это именно настроение, а словами можно лишь попытаться его выразить.
И такое вот настроение я поймал в письмах Сапога с зоны. В развиваемые им теории я даже не вникал, тем более что в Янкиной подборке у них не было ни начала, ни конца – лишь кусочек внутренней пульсации, по которой можно уловить посетившие автора вибрации. Словом, чувак что-то прорубил, сразу видно, а что же именно – лучше бы он сам показал.

Сапог первым делом показал нам руку без пальца и рассказал, что когда откинулся с зоны, его Юлька уже жила с другим, и ему пришлось таким самурайским способом избавляться от своей к ней привязанности. Повидаться он пришёл прямо к ней на работу в редакцию, впрочем, палец отрезал не прямо в кабинете, а деликатно вышел в туалет, а потом показал... может, даже подарить пытался, я уж не помню.
Когда-то мы купили с Инкой, Галкой и Алкой банку с этикеткой «Перец яблоковидный», и когда закусывали им, Алка (на тот момент моя фаворитка) каждый раз выразительно приговаривала: «Да уж, силён... яблоковидный», и с тех пор у нас есть такое выражение (интересно было бы повидать Алку и узнать, помнит ли она).
«Силён яблоковидный», - сказала Галочка по поводу Сапога без пальца.

А вообще-то хоть Сапог и решился меня навестить, создавалось впечатление, что в решимости этой он сомневается и готов съебать в любую минуту – посетил, а теперь пора.
Пора так пора, я тогда тоже поехал работать, пассажиров извозить, скоро лето, а лишних денег так и нету. Будет нужно ночевать или настроение забухать – приезжай без звонка, Галка всегда дома.
Выходим вместе, тебе-то куда? На Преображенку. Ну поехали, начинать искать клиентов я могу с любого места. В Гурузуфе Сапог катал меня на «БМВ», после чего я и решил восстанавливать украденные права. А теперь тащился чисто по-пацански – кирюха откинулся с кичмана, и теперь я везу его, правда, на «пятёре», зато с музычкой достойной.
Слушаем «Титаник», он как бы пытается подрубиться. Потом долго сидим в машине возле пятиэтажки 50-х, наверно, ещё годов, ещё не хрущобы, поёт уже Олди, но мы уже не слушаем, а философствуем... вступлением к этому рассказу я уже показал свою готовность попиздеть на любую тему.
И как бы в награду за мои старания Сапог вдруг решается – а пошли-ка в гости к хозяину квартиры, где я вписался. До этого подразумевалось, что мне сопровождать его дальше совершенно неудобно – как не посвящённому в великую тайну, в самую зашифрованную ложу. Удалось мне убедить Сапога, что не вахлак, не слажаю.

Хозяин оказался упитанным кучерявым мужичком с бородкой, как у Бармалея, загримированного под Айболита. Разговаривал он с нескрываемым акцентом и простодушными интонациями героев Гоголя, и имел такой домашний вид, что на антресолях сразу предполагались собственноручно закатанные огурцы, а под ванной – всегда готовый к эксплуатации самогонный аппарат.
Сапогова он сразу стал как-то особо заботливо потчевать – вот как раз и пельмешки сварил, и пива вот осталась бутылочка, хорошее пиво! а если что, мы ещё сосисочек сейчас отварим. Мне тоже перепало прицепом, хотя и без такого упоения, при этом он сперва величал меня на вы, а потом, разобравшись во мне, всё чаще на ты. Я, конечно, нисколько не возражал против роли внимательного ученика.
Другой роли не предлагалось. Сперва я пытался вставлять что-то из вежливости, но очень быстро увидел, что хозяина гораздо более удовлетворяют междометия, выражающие согласие или изумление.
Поскольку мы с Сапогом, очевидно, слушали его так, как следовало, он всё больше возбуждался, бегал в комнату, что-то приносил и показывал, тусовался по кухне, застывал в позах, в общем, преподносил убедительно, хотя порой и бессистемно.
Я по ходу полистал лежащую у него на столе книжку и увидел, что большую часть его разглагольствований составлял пересказ нам этой книжки. Книжка была про индейцев Центральной Америки, я лишь пролистал её и поэтому не могу судить, в каком виде и в какой мере в ней содержатся идеи, которые он нам пересказывал. У него выходило следующее. Когда-то Землю посещали пришельцы, то есть, собственно, они и сейчас её порой посещают, просто в этом нет уже такой необходимости, поскольку среди землян появилось уже множество их потомков. Как именно внедряются они в женские лона – второстепенный вопрос (а вот мне очень любопытно), очень может быть, что не путём обычного коитуса, проникновение происходит на неизвестных нам уровнях и в неописуемых энергиях, условно обозначенных в библии святым духом.
- А на самом деле это оргазм, - вставляю я, - тот, кто зачат без оргазма, сразу получается неподключенным, а при оргазме дух входит в сына человеческого, - я вынужден быть короче.
Хозяин косится на меня, рассеянно бормочет «да? возможно...» и продолжает.
Собственно, майя – и есть пришельцы. Майя – это особый ген. Это как есть одна из самых древних еврейская кровь (а возможно, есть и более древние, которых мы просто не знаем), доминантная по отношению ко всем прочим чукчам, и если уж она есть, человек может называть себя русским, армянином, поляком, но поведение его не будет оставлять сомнений в том, кто он на самом деле.
Гены же майя доминантны надо всеми человеческими нациями, поскольку, как уже сказано, это даже и не гены, а влияния на совсем иных планах, и в общем, на самом деле если кто-то майя, то он уже даже не еврей. Это настолько сильные гены, что достаточно нескольких тысяч их носителей для сдерживания миллиардов поднебесных программ, неуклонно устремляющих человечество к саморазрушению.
Индейцы майя – первые прямые потомки пришельцев. То есть и до этого задолго (Атлантида), и сейчас бывает, что майя нисходят в лона, но одиноким агентом – индейцы же были пробой массового десанта, они были майя все поголовно.
Сам он ощущает себя майей без малейших сомнений, в Сапоге он тоже опознал скрытого до поры до времени майю, а к концу аудиенции признал и меня.
Я был в восторге – действительно, на хуй нужны все эти национальности, сколько можно. И при этом никакого интернационала, равенства и братства, разделение всё равно остаётся: по душе тебе кто-то – майя, не заладился контакт – хуля с них возьмёшь, с землян.

Книга про майев была большой, толстой и глянцевой. Хозяин показал и то, автором чего является он сам – тонкая брошюрка типа конспекта лекций для внутриинститутского пользования, похожая на брошюры серии «Целительные силы», но изданная почему-то похуже, хоть и в Нью-Йорке. Позже мне пришло в голову, что при таком издании место издания можно указать любое, почему бы и не Нью-Йорк. И тираж можно указать любой, а на самом деле не исключено, что экземпляров двадцать.
Фамилию его я забыл, допустим, Оноприенко. На заглавном листе указывалось, что автор является «международным экспертом по психотронике», с сертификатом об этом какого-то там конгресса.
Внутри брошюры приводились схемы и пересказывались основные положения акупунктуры. Изобретение автора заключалось в том ("Я ведь изобретатель", – заявил мне лично Оноприенко), что к этим точкам нужно прикладывать кусочки меди особой формы, чтобы скомпенсировать магнитные поля. О меди Оноприенко исполнил нам с Сапогом отдельный гимн – я изучал в школе и химию, и физику, и увидел, что все рассуждения Оноприенко о меди являются исключительно поэзией. Равно как и о магнитных полях, да и об акупунктуре. Очень убедительно, поскольку артистично, но если вдуматься – полная пурга, вроде бормотаний цыганки.
А экспертом он является, оказывается, потому, что когда нужно установить, является ли Ури Геллер экстрасенсом или шарлатаном, обращаются к Оноприенко. Кто именно устанавливает, кто обращается? Какие-то значительные в этом вопросе международные фигуры. А он им тут же говорит, что нужно сделать для изобличения – «я ведь изобретатель! меня не обманешь». Поскольку на самом деле – все шарлатаны. Настоящий майя никогда не станет так громко заявлять о себе, как Геллер или Лонго. Оноприенко может всех их вывести на чистую воду, и поэтому все они боятся его и избегают его экспертизы. Например, тот же Ури должен был выступать в Болгарии, но узнал, что там Оноприенко («я там по путёвке месяц загорал»), и отменил гастроли, сказался больным – «что ж он за экстрасенс, если болеет, а?».
О Малахове и Лазареве, брошюры которых мне приходилось читывать, Оноприенко твёрдо заявил, что это жулики, каких мало, только уж больно мелкого масштаба, чтоб он стал возиться разоблачать их. Издали свои безыскусные пересказы йоги и буддизма такими тиражами – ну и молодцы. К ним он относится с пониманием, как к своим.
А посвятил его в эти дела сам Вольф Мессинг. Он приезжал выступать у нас в стране, юный Оноприенко пробрался за кулисы, Мессинг глянул на него и сразу сказал, что у него будет всё ништяк – возможно, испугался, как бы Оноприенко и его не разоблачил. Вот с тех пор и стали являться ему голоса майя, подсказывающие, как и что изобретать.

Сапог собрался ехать дальше, и Оноприенко на прощанье вынес из недр квартиры кусок медной проволоки и обмотал им запястье Сапога. Мне захотелось, чтоб он и меня удостоил этой чести, но я не решался попросить – наверно ж, это стоит денег, - а сам он не догадывался, и мне пришлось всё же решиться – и оказалось, что да запросто!
- Вот, это моё изобретение. Вообще-то, чтобы лучше сбалансировать магнитные поля в организме, нужно носить на обеих руках, но для начала достаточно и на одной. Вот, теперь мы всегда на связи, - приговаривал он, обворачивая моё запястье куском проволоки.
Очень было похоже, что произвести изобретённый им прибор не так уж сложно и самому – нужно просто откусить плоскогубцами соответствующий кусок проволоки от мотка. Проволоку он подобрал плоскую, в полсантиметра шириной и в миллиметр толщиной.
- Первое время на запястьях будут синие следы, - предупредил меня изобретатель, - но это ничего, это поля балансируются. Их можно даже мылом смывать, ничего страшного.

Пока мы ехали с Сапогом в машине, я даже и не знал, как относиться к воспринятому. Конечно, можно допустить, что хозяин просто морочил нам головы, раз уж пришли – так получите шоу. Но с другой стороны, как-то непохоже было, чтоб он прикидывался, наоборот, создавалось впечатление, что высказывается он и действует в приливе искреннего фанатизма, а, скорее всего, и всегда в нём пребывает. То есть достиг суфийской цели быть пьяным без вина, только в данном случае – не накурен, а прётся, как удав по пачке дуста, причём постоянно.
Но Сапогов-то вроде принимает всё это на полном серьёзе! И лишь поскольку убедился и в моём доверии, лишь постольку есть шанс, что он покажет мне ещё кого-нибудь.
Да и кто его знает? Может, всё же этот Оноприенко настолько безупречно владеет тем, что дон Хуан называл сталкингом, а Станиславский вхождением в образ, и настолько он вообще по жизни (ведь пожилой) привык уже косить под дурачка, что никто уже теперь не может пробраться за этот фасад и обнаружить потаённую от профанов и фарисеев далекопродвинутость.

Оноприенко Сапог называл: «один народный целитель». Теперь мы ехали к философу. Сапог сообщил мне про него, что он защитил в своё время кандидатскую, но сейчас полностью ушёл в независимые исследования, будучи в отвращении от официозной философии. А на жизнь зарабатывает вполне философским занятием – кладёт печки простым людям и камины новым русским. До реформ можно было числиться философом (хотя для меня полная загадка, кто же финансирует этот род деятельности, кому и зачем это нужно?) и получать гарантированные оклады, плюс с конгрессов челночить, а теперь надёжнее класть печки – сложил одну, и пару недель можно спокойно и независимо философствовать.
Фамилию его я тоже не запомнил, но тоже что-то хохляцкое, типа Кавун или Коваль.
На вид он оказался помоложе народного целителя, да и меня помоложе, только я ж не по конгрессам сидел, а за рапанами нырял и рюкзаки тягал. Брюшко у него было гораздо более обозначенное, чем у целителя, или просто заметнее под рубашкой, заправленной в ещё советские трикотажные штаны с классически оттянутыми коленками. Разговор его был более грамотным и с непринуждённостью употребления слов иностранного происхождения.
Сперва мы минут пять посидели на кухне, приглядываясь друг к другу, а жена его, приветливая и молчаливая, приводила в порядок его комнату, в которую мы вскоре и перешли (квартира на этот раз была двухкомнатная). В комнате нас ждала ваза с яблоками, апельсинами и бананами. Кавун настолько настоятельно предложил нам угощаться, что мне показалось глупым отказываться, хотя когда я начал чистить и откусывать банан, я почувствовал себя ещё глупее. Во время нашей беседы в комнату вдруг постучалась взрослая дочка философа и внесла, молча и старательно улыбаясь, поднос с графином и стаканами. В графине оказалось разведённое водой варенье из облепихи, угощение незамысловатое, но предложенное с пафосом, достойным «Дома Периньона», так что опять нельзя было отказаться, хотя совершенно не хотелось. Потом жена принесла свежезаваренного чая.
Если суть рассуждений Оноприенко я смог пересказать, уж как расслышал, то восстановить, о чём же рассказывал нам Кавун, я не берусь. Между прочим, не так уж часто, приезжая к кому-то в гости, попадаешь на конкретную лекцию – а в тот вечер это было уже второе представление.
Кавун тоже, как и Оноприенко, оживился мигом. Взяв в руки указку, он то и дело тыкал ею в висящие на стенах ватманы, при этом вторую руку он держал, согнув, за спиной и очень был похож на делающего выпад пузатого фехтовальщика. На одном из ватманов была тщательно вычерчена спираль, не помню, как она называется, но мы проходили её по высшей математике, она как-то очень просто изображается в полярных координатах. Вычерчена она была от руки, но старательно, похоже, карандашом 2М, поскольку местами размазывалась, подтиралась и снова размазывалась. Начальный отрезок спирали был раскрашен цветными карандашами наподобие спектра, по экспоненциальному закону (как логарифмическая линейка). Каждый отдельный цвет обозначался датой, спираль имела отношение к истории, к чему же ещё.
На другом ватмане те же цветные отрезки были расположены линейно, строчками, тоже имели даты, и тоже была раскрашена только часть, подразумевая, что дальше то же самое.
На самом главном ватмане была вычерчена сложная фигура из пересекающихся кривых, напоминающая буддистские мандалы или полотна начала века каких-нибудь кубистов, только без раскраски. К этой схеме он обращался чаще всего, но поскольку я вообще слабо улавливал, о чём идёт речь, то и иллюстрации его воспринимал чисто эстетически, в то время как Сапог, похоже, прекрасно во всё врубался, и эти схемы говорили ему не меньше, чем социалистические диаграммы начальнику планового отдела.
Умничать я тут даже и не пытался. Кавуна полностью устраивала роль лектора в аудитории. Когда мы вышли покурить на балкон, он даже как-то растерялся, о чём же говорить, поскольку на балконе атмосфера из академической стала бытовушной. Перекур кончился, и мы вернулись к штудиям.
В дополнение к плакатам жена принесла из другой комнаты шарообразное сооружение из проволочек, кусочков жести и спиралей, при этом она виновато улыбалась – вот чем мы тут заняты, - но снисходя этой улыбкой не к непутёвому мужу, а к гостям, которые могут оказаться непонятливыми.
По поводу этой конструкции Кавун сказал, что здесь изображено то же самое, что на ватманах, но в объёме. Вот это соответствует этому – тыкнул он пару раз указкой, но сразу утратил интерес, сказал, что эта модель вообще-то сделана не полностью и грубо, и отставил её в угол. Модель эта действительно не придавала убедительности его рассуждениям, поскольку производила довольно отталкивающее впечатление.
Из всего учения Кавуна я уловил только, что, как и Оноприенко, он тоже пророчит конец света, только у него эта спираль традиционно упирается в двухтысячный год, Оноприенко же почему-то называл цифру 2015 – так предсказали майя. Насколько я понял, теория Кавуна о том, что же будет представлять из себя конец света, во многом соотносится с теорией Сапога, обрывки которой я читал в его письмах с зоны. И Кавун учитель Сапога – последний лишь недавно стал доходить до того, о чём Кавун говорил ему уже давно.
Разные школы веками разрабатывали всякие техники достижения контакта с тонким планом. В советскую эпоху Даниил Андреев положил начало новой технике – посредством пребывания в ГУЛАГе. Можно визионировать, закинувшись ЛСД или занимаясь тантрическим сексом, а можно – в холодном сыром карцере после хороших пиздюлей, питаясь лишь птюхой спецвыпечки.
Я вот в своё время погнал гусей от простой питерской кислоты. И когда в этом состоянии начинаешь ощущать невыразимую истину, она начинает принимать знакомые формы – того, что когда-то читал или слышал. О как, вот оно, наконец-то дошло – вот что начинаешь ощущать. Я тогда переосмысливал Кастанеду, которым только что учитался. Сапог, видно, въехал вдруг во что-то, о чём ему тёр Кавун.
И вот пришёл к нему за продолжением обучения. Он именно целенаправленно ехал к Кавуну, чтоб послушать, что ещё тот скажет.
Причём он, кажется, чувствовал, что я был для Кавуна всё же посторонним, для которого он может повторить тот же вводный курс, но дальнейшие выводы открывать в моём присутствии пока ещё рано. На прощанье Сапог договаривался о новой встрече, говорил, что сейчас заехал просто по дороге, а нужно обязательно встретиться специально, поскольку он не уяснил некоторые моменты, а для него сейчас очень важны именно эти вопросы.
Кстати, все эти посиделки Сапог твёрдо называет работой. «Поработали», или же – «мы ещё немножко поработаем»... Когда-то мне было почему-то противно, когда мой братушка художник Галяндин называл своё рисование «я работаю». И ещё более – когда «я работаю» говорила его жена, валяясь с какой-нибудь пьесой и ставя пометки на полях карандашом. Если Галяндин действительно художник, Ирка его – такой же режиссёр, как я был продавцом, когда пытался торговать. «Я работаю» мог бы говорить и мой брат Славка, решая кроссворд или раскладывая пасьянс, когда не на что выпить и приходится переживать трезвяки. Впрочем, это только дело только моего вкуса. Меня и сейчас коробит, если Галка как-нибудь вдруг называет работой моё стучание по машинке. Дело вкуса, но я считаю, что работаю, когда вступаю в единоборство со снегопадом или с разгружаемым вагоном, а когда я танцую – я прикалываюсь, прусь, тащусь, какая же это работа? И не стану лицемерничать, что мне совсем не хотелось бы зарабатывать хотя бы на «Бонд» и «Алушту» таким способом, чтоб мне платили за то, как я кайфую – отчего же, хотелось бы, всегда хотелось, да вот не получается пока.
Про майя Кавун ничего не слышал, но тоже делил человечество на две части – тех, кто после всеобщего конца преобразится в иное качество, и прочий сброд. Избранными должны стать те, кто понимает учение Кавуна.
Провожать нас в прихожую вышла вся семья философа. Уже держась за ручку двери, я чуть ли не в первый раз открыл рот, чтоб пригласить их приезжать в Крым.
-    Фил – хозяин Крыма! – сразу вмешался с рекламой Сапог.
-    Да? – удивились они, и мне пришлось добавить несколько фраз, чтобы стало ясно, что приглашаю я всех, а жить придётся на берегу и желательно без палатки, питаться в основном мидиями, впрочем, если приедут с деньгами, то и портвейн будем пить ежедневно. Говорил я с не меньшей, чем у целителя и философа, убеждённостью в том, что мой способ просветления не хуже других.

- Слушай, как им это удаётся? – поражался я в машине. – Других за абсолютно такие же действия и речи закрывают и колют галапиридолом, а этого Оноприенко за то же самое признают международным экспертом. И всё, теперь уже ни один психиатр не доебётся. Он со своим диагнозом, а ему – на-ко выкуси, эксперт я на самом деле, шизотроник! Только шепну моему корифану Ури Геллеру – у тебя на шприцах все иглы позагибаются.
Сапог с ненужными, поскольку мне по-прежнему было интересно, извинениями попросил меня, не отвезу ли я его в ещё одно место. Там уже ребята ничем не примечательные, но на этом флэту бывает Саша, вдруг мы её застанем. Мне тоже было бы интересно её повидать. Познакомились мы четыре года назад, и даже кокетничали, но ей было 14, а вот Сапог не смутился этим и уже тогда её трахнул. Этой зимой я делал попытку, звал её на сэйшен Олди по случаю бёсдника Боба Марли, но она не слишком активно мою попытку поддержала, и я решил, что в её возрасте всё впереди, и вовсе ни к чему мне лезть поперед батьки Джа. После того, как я в 39 поебался с той, о ком мечтал в 17, я в очередной раз осознал, что всё и всегда идёт по плану, а необъятное по-любому не обнять – всех, кем мне приходилось заинтересоваться. Особенно когда 17-то было.

После цивильных квартирок с маринованными огурцами и графинами я никак не ожидал, что мы вдруг попадём на самый настоящий флэт, туда, где, такие, как я, дома. Древнюю полузаброшенную двухкомнатную квартиру в сталинском доме с высокими потолками снимают ребята из Орска, а тусуются на ней и оренбуржцы, поскольку это рядом. Оказались даже общие знакомые – одно время у них жила Алёна, с которой я познакомился предыдущим летом и которая оказалась родной сестрой знаменитого хипана Вовы Орского. Правда, последнее время пропала, мужика нашла. Вовка тоже бывал на этом флэту.
Хаератый паренёк получает в Москве тиражи «Фузза» и развозит по точкам, а его бритая налысо жена, как я позже узнал, знаменитая в тусовке Шалава-Малава. Другую комнату снимала юная проститутка, их подруга. Ни с той, ни с другой впоследствии трахнуться не получилось, хоть я, конечно, пытался.
По знамению, прямо из окна видно клуб, в котором этой зимой пару раз выступала Умка, а я возле этого клуба пытался сдвинуть своей пятёрой «Победу» Севы, который подменял у Умки Бурбона. Вова Орский – бывший Умкин бой-френд, так что разговор сразу завязался. Я заинтересовался, нельзя ли опубликовать в «Фузе» плоды моего вдохновения, но парнишка оказался не по этим делам. Потом нашлось другое дело – перебить номера на моём движке, но из этого тоже ничего не вышло, зато я познакомился с юными любителями мотоциклов. В конечном счёте реальная польза оказалась такой – я придумал, как написать роман. Надо сдать Галкину квартиру в Москве за $300 и снять в Гурузуфе за $30, странно даже, как другие москвичи не догадываются. До отъезда мы с Галкой и Машей перебрались на Орский флэт, поскольку ждали Олди из Питера. А когда летом снова приезжали в Москву переоформлять таки документы на движок, я не раз вписывался там же.

На этом флэту Сапог тоже не стал оставаться. Мы поехали к Галочке. На Белорусском я остановился возле моих любимых ночных палаток и как бы сторожил машину, предоставив Сапогу самому купить портвейна. Всё же возил его, пусть истратит то, что сэкономил на метро. Правда, сейчас Сапог не производил впечатления такого преуспевающего, как до уголовного наказания за экономические преступления... ну так я такого впечатления вообще никогда не производил. И не мартини заказываю, а пару батлов нашего родного, 72-го.
-    Ох, Галочка, ты не представляешь, кого я сегодня видел, такие в Москве есть люди! Видишь фенечку - это медь, это важное изобретение! Чувака сам Вольф Мессинг окрестил в шизотроники!

Сапог потом оставил почему-то выданную ему проволоку на флэту у Орских, а я прибрал её и нацепил на вторую руку тоже. И носил с мая по август, а потом по пьянке как-то пробило меня выкинуть эту медь, надоели уже синие запястья. Ни с тех пор, как я надел эти браслеты, ни после того, как с ними расстался, я не заметил никаких перемен ни в здоровье, ни в судьбе. Наверно, не хватило мне всё же веры, хотя я и надеялся – раз носил-то.

Тусовка на флэту, разумеется, оказалась мне роднее и ближе, чем целитель и философ. И по-своему интересной. Например, если бы я был герлой и мне пришлось выбирать, кем стать, я бы предпочёл романтичную и суровую судьбу проститутки банальным, в общем-то, связям обеспеченной, очевидно, родителями Саши.
Однако Сапогов бесспорно прав в том смысле, что ребята, конечно, хорошие, но с яркими персонажами, показанными им мне вначале, им не сравниться – такая колоритность редкодостижима.

как-то раз в начале мая
рассказали мне про майя
интересно стало сразу
Инков ёб, а Майй ни разу
впрочем, оказалось, с Майя
ебля вовсе не земная
Майя – эт те не сансара
Инна, Алла, Белла, Сара...


                                                                                                             май 99 про май 98